Щаранский и кит

Лев Щаранский: На падение черного сокола …


Молния! Произошло беспрецедентное событие. На предстартовой проверке взорвалась ракета Falcon 9 гения хайтек стартапов Илона Маска, которая должна была вывести на орбиту израильский спутник 3-го сентября. Все прогрессивное человечество, Стинга и Бжорк как из душа окатило. Стало вдруг совестливо и гадливо на душе. Сентябрь горит, Щаранский плачет. Не успели снова перелистнуть календарь. Дотянулся проклятый Путин.
И первый вопрос, который задал себе каждый честный и порядочный человек, гей, демократический журналист и евроукр – кто виноват? Первое, что пришло в голову — это конечно же Путин. Ведь очевидна зависть ржавой советской космонавтики к новейшим достижениям коммерческой астронавтики имени Илона Маска, которого уже поддержали Брюс Уиллис и Мэтт Даймон. Но так ли это на самом деле? Сработали диверсанты ГРУ или виновата случайно залетевшая ворона? Путин или все-таки Путин?
Конечно, первым порывом совестливого интеллигента было тихо и застенчиво промолчать, сделав вид, что ничего и не случилось. Именно так и поступили неполживые Лехаим Навальный и Рустем Адагамов, ранее на чем свет костерившие падающие российские ракеты. Но ведь главное не рефлексировать, а распространять. Поэтому либеральная и украинские ленты твиттера дружно отписались «Жаль. Бывает и так», постаравшись максимально замять тему. Ведь Илон Маск – кумир креативного класса, а значит априори не может ошибаться и делать что-то неправильно.

А король стартапов и не ошибся, и сделал все правильно. Ракета и груз были застрахованы на миллиард долларов. Зачем запускать в космос дико модные многоразовые (на самом деле нет) ракеты с неясной перспективой успешности полета, если можно взрывать их перед стартом и получать триста процентов прибыли? «А разве так можно было?», — недоуменно удивятся отсталые русские, где-то там ковыряющееся на орбите. А ловцы покемонов и начинающие стартаперы в винтажных лофтах зааплодируют гению хайтека. Ведь очевидная цель любого стартапа – получение прибыли, а не какие-то там исследование в этом мутном космосе. Которого может быть и нет вовсе, а есть стеклянная грань, о которую разбиваются все ракеты. А невидимая рука рынка, покоящаяся на ките и трех слонах, сама награждает своих верных адептов бешеной капитализацией и высоким уровнем инвестиций. Ведь жить надо не по лжи. Так победим!
С уважением, Лев Щаранский
Прим. ВО:
Лев Натанович Щаранский (род. 22 апреля 1953) — автор блога в Живом Журнале Userinfo.png lev_sharansky2
В своих постах представляет собирательный образ советского интеллигента и правозащитника, пародирующий современных «либералов», используя все известные либеральные клише. В его записях перед нами предстает совестливый и рукопожатный правозащитник, диссидент, гигант мысли, отец русской демократии, неутомимый борец с кровавым режимом за свободу и гранты.

Реальный человек, который ведет блог от имени Щаранского, достоверно не известен. Наблюдатели называли несколько имен предполагаемых авторов, однако все они отрицают свою причастность к созданию Щаранского…

Почему Щаранский должен стать президентом

Падение режима неизбежно. И когда он рухнет, а это произойдет в течение пяти-шести месяцев, возникнет проблема передачи власти наиболее рукопожатным демократам. Власть – большое искушение, и даже самый совестливый и порядочный интеллигент может под её влиянием измениться так, что его не узнают даже верные сподвижники. И неизбежные конфликты при разделе власти между честными и приличными людьми, геями и демократическими журналистами может вылиться в грандиозные скандалы, самолюстрации и прочий перфоманс. Если оглянуться назад, вспомним, что именно склоки между либеральной интеллигенцией позволили большевикам украсть победы февраля. Конечно, нынешние большевики не те, если уже даже бывший сталинист и совок Коммари вошел в ряды совестливцев и людей болотных, но все же задача по грамотному взятие власти стоит на повестке дня.
Когда режим рухнет, к власти придут талантливые, красивые и успешные люди. Но только интеллигенция, вооруженная передовым и единственным верным учением щаранизма-хайкинизма, достойна будет править этой страной. И именно КПСС должна стоять в авангарде твиттерной революции, а не всякие горлопаны типа Навального или Володи Рыжкова. Поскольку только члены КПСС знают, как правильно обустроить эту страну, провести массовые люстрации и построить необходимое количество Лагерей Свободы, обеспечив занятость населения и решив проблему безработицу. Задача креативного класса – не допустить к управлению затаившихся провокаторов КГБ и псевдолибералов, зараженных духом русского шовинизма и империализма.
Управление такой огромной страной как Россия (хотя она и сильно уменьшится после падения режима) требует определенных навыков и большой ответственности. Не секрет, что большой процент людей болотных поражен болезнью «навальнизма» и не могут критическим взглядом посмотреть на проделки Лехаима. «Навального в президенты» несется со всех концов ЖЖ, твиттера и фейсбука, вызывая презрительную усмешку уже не только у прожженных лубянских прапоров, но и у рукопожатных интеллигентов, ознакомленных с успехами Консервативной Партии Свободы Совести и прогрессивным учением щаранизма-хайкинизма.
Пытаешься наставить навальных хомячков на путь истинный, спрашиваешь ехидно «А какой опыт управления у Лехаима Навального? Какие успехи?». Насупятся. Пытаются парировать: «А Путин откуда вылез? Какой у него был опыт управления?». Позвольте, голубчикъ, но ведь вы же сами утверждаете, что Путин – ничтожный карлик, развалил экономику, привел Россию к краху. Зачем его приводить в качестве примера? Разрыв шаблона. Лехаим Навальный даже о своей профессии лойера имеет весьма отдаленные представления, а все рвется в вожди. Докатились. Стало вдруг совестливо и гадливо на душе. Как из душа окатило.
Некоторые сомневающиеся читатели моего блога спросят: «А сами Вы, Лев Натанович, таки какие опыты в управлении имеете?» Спрашивали – отвечаем. Россией управлять смогу, потому что прочитал «Архипелаг ГУЛАГ» и томик Осипа Мандельштама. Опыт управления я имею. Если кто удосужился изучить мою биографию, увидит, что я некоторое время успешно был владельцем коммерческой лавки «Господинъ Щаранский». Правда, прогорел, но это очевидная провокация КГБ. Нельзя также отрицать моей видной роли в успехе трактира «Матрешка», который превратился в центр либеральной мысли Бруклина. А ведь устроить приличное место досуга брайтонской интеллигенции гораздо более сложная задача, чем все советские космические программы вместе взятые. Эка невидаль – бери рабов призыва и пуляй их в космос, по теории вероятности хоть кто-нибудь да выживет. А тут надо организовать, чтоб и скотландский уиски и элитный польский самогон подвозился без задержек, и чтобы брайтонские интеллигенты не дрались или тырили мелочь по карманам у друг друга, а тихо и застенчиво пели под гитару совестливые песни Булата Окуджавы и в едином порыве выносили гневные резолюции по поводу очередных путинских репрессий. Постоянно повышая градус накала разоблачений преступлений сталинизма. Выдавливая из себя раба по капле. И стараясь жить не по лжи. Ведь никто кроме нас. За вашу и нашу свободу. В небе Боннэр, на земле Хайкин, в воде Шестой флот. Я таджик. Так победим!
С уважением, Лев Щаранский.

Демократия в опасности, но тоталитарные режимы не сдаются! КГБ в лице Лени-стука Гурьянова, он же lev-sharansky2, объявило открытую войну всем нам – диссидентам, правозащитникам, демократическим журналистам и оппозиционным блоггерам. Мало того, что позавчера он объявил Гитлера освободителем и лучшим другом правозащиты, нагло проигнорировав тот факт, что помимо 30 миллионов совков этот изверг уничтожил несколько сотен тысяч англо-саксов. Мало того, что Ахмеда Закаева в том же посте он назвал «убийцей и террористом», а Евгения Чичваркина «крупным аферистом». Так вчера этот троль, после неудачной попытки затушевать дело Кашина «сенсацией» о детях Лужкова, якобы оговорившись, Олега Кашина назвал Павлом, явно имея целью запутать прогрессивную общественность и в ее лице дискредитировать правозащитное движение в целом, что, судя по комментариям, ему отчасти удалось. Однако внимательные блоггеры, вроде бдительного анонимуса (см., например, http://lev-sharansky2.livejournal.com/35140.html?thread=2686276#t2686276), заметили подмену и забили тревогу. Такчто грязно работаете, гражданин Лжещаранский, и из-под овечьей шкуры торчат, как говорится, политические уши. Чекистские я бы сказал уши, хотя вышеупомянутый анонимус пока ушей не заметил. После моей предыдущей записи на почту, да и в реале, стали приходить недоуменные вопросы: почему я не раздавил гадину? Каюсь. Врожденная интеллигентность и совестливость помешали сделать последний решительный шаг. И, признаюсь, я надеялся, что после нашего задушевного разговора возле здания на Лубянке, троль публично покается. Однако троль и не думал каяться, а наоборот продолжил троллить. С грустью я поведал об этом вчера моему хорошему другу Соломону Хайкину, который, кстати, тоже князь, хоть и не такой великий, как князь Щаранский, за бокалом «Хеннесси» на правозащитном банкете (банкет оплачивался на гранты Фри-хаус, поэтому мы решили временно изменить нашему любимому польскому самогону и димедрольному пиву), и Соломон мне ответил:
— А Вы знаете, Лев Натанович, я ведь знаю Леню-стука и именно благодаря ему познакомился с Людмилой Алексеевой и впоследствии влился в ряды правозащитного движения. Так что хотя бы одно хорошее дело этот мерзавец сделал.
— И как же это произощло? — заинтересовался я.
— Этот чекист пытался ухаживать за Людмилой Михайловной.
— О! Это я знаю — улыбнулся я.
— А знаете ли Вы, что они чуть было не поженились?! — воскликнул Хайкин.
Тут уже я не на шутку удивился и приказал:
— Рассказывайте.
И Соломон начал свой печальный рассказ, который считаю необходимым опубликовать на страницах моего журнала, дабы предупредить и уберечь всех потенциальных невест от этого, как выяснилось, еще и альфонса.
Общество, собравшееся у Людмилы Михайловны, состояло из самых обыкновенных и всегдашних ее знакомых.
Было даже довольно малолюдно сравнительно с прежними годичными собраниями в такие же дни. Присутствовали, во-первых и в главных, Сергей Адамович Ковалев и Олег Валентинович Панфилов; оба были любезны, но оба были в некотором затаенном беспокойстве по поводу худо скрываемого ожидания обещанного объявления насчет Лени. Кроме них, разумеется, был и Леня-стук — тоже очень мрачный, очень задумчивый и даже почти совсем «нелюбезный», большею частию стоявший в стороне, поодаль, и молчавший.
— Господа, не хотите ли пить шампанское, — пригласила вдруг Людмила Михайловна. — У меня приготовлено. Может быть, вам станет веселее. Пожалуйста, без церемонии.
Предложение пить, и особенно в таких наивных выражениях, показалось очень странным от Людмилы Михайловны. Все знали необыкновенную чинность на ее прежних вечерах. Вообще вечер становился веселее, но не по-обычному. От вина, однако, не отказались, во-первых, сам генерал, во-вторых, бойкая барыня, старичок, Павловский, за ними и все.
Вошла горничная Катя Му-му, сильно испуганная.
— Там бог знает что, Людмила Михайловна, человек десять ввалились, и всё хмельные-с, сюда просятся, говорят, что Лимонов и что вы сами знаете.
— Правда, Катя, впусти их всех тотчас же.
— Неужто… всех-с, Людмила Михайловна? Совсем ведь безобразные. Страсть!
— Всех, всех впусти, Катя, не бойся, всех до одного, а то и без тебя войдут. Вон уж как шумят, точно давеча. Господа, вы, можете быть, обижаетесь, — обратилась она к гостям, — что я такую компанию при вас принимаю? Я очень сожалею и прощения прошу, но так надо, а мне очень, очень бы желалось, чтобы вы все согласились быть при этой развязке моими свидетелями, хотя, впрочем, как вам угодно…
— Сам Лимонов! — провозгласил Павловский.
— Как вы думаете, Олег Валентинович, — наскоро успел шепнуть ему генерал, — не сошла ли она с ума? То есть без аллегории, а настоящим медицинским манером, а?
— Я вам говорил, что она и всегда к этому наклонна была, — лукаво отшепнулся Олег Валентинович.
— И к тому же лихорадка…
На самого Лимонова гостиная Людмилы Михайловны произвела обратное впечатление, чем на всех его спутников. Только что приподнялась портьера и он увидал Людмилу Михайловну — всё остальное перестало для него существовать, как и давеча утром, даже могущественнее, чем давеча утром. Он побледнел и на мгновение остановился; угадать можно было, что сердце его билось ужасно.
Робко и потерянно смотрел он несколько секунд, не отводя глаз, на Людмилу Михайловну. Вдруг, как бы потеряв весь рассудок и чуть не шатаясь, подошел он к столу; дорогой наткнулся на стул Ходорковского и наступил своими грязными сапожищами на кружевную отделку великолепного голубого платья молчаливой красавицы немки; не извинился и не заметил. Подойдя к столу, он положил на него один странный предмет, с которым и вступил в гостиную, держа его пред собой в обеих руках. Это была большая пачка бумаги, вершка три в высоту и вершка четыре в длину, крепко и плотно завернутая в «КоммерсантЪ» и обвязанная туго-натуго со всех сторон и два раза накрест бечевкой, вроде тех, которыми обвязывают сахарные головы. Затем стал, ни слова не говоря и опустив руки, как бы ожидая своего приговора. Костюм его был совершенно давешний, кроме совсем нового шелкового шарфа на шее, ярко-зеленого с красным, с огромною бриллиантовою булавкой, изображавшею жука, и массивного бриллиантового перстня на грязном пальце правой руки. Лебедев до стола не дошел шага на три; остальные, как сказано было, понемногу набирались в гостиную. Катя Му-му и Паша, горничные Людмилы Михайловны, тоже прибежали глядеть из-за приподнятых портьер, с глубоким изумлением и страхом.
— Что это такое? — спросила Людмила Михайловна, пристально и любопытно оглядев Лимонова и указывая глазами на «предмет».
— Сто тысяч! — ответил тот почти шепотом.
— А, сдержал-таки слово, каков! Садитесь, пожалуйста, вот тут, вот на этот стул; я вам потом скажу что-нибудь. Кто с вами? Вся давешняя компания? Ну, пусть войдут и сядут; вон там на диване можно, вот еще диван. Вот там два кресла… что же они, не хотят, что ли?
— Это, господа, сто тысяч, — сказала Людмила Михайловна, обращаясь ко всем с каким-то лихорадочно-нетерпеливым вызовом, — вот в этой грязной пачке. Давеча вот он закричал как сумасшедший, что привезет мне вечером сто тысяч, и я всё ждала его. Это он торговал меня: начал с восемнадцати тысяч, потом вдруг скакнул на сорок, а потом вот и эти сто. Сдержал-таки слово! Фу, какой он бледный!.. Это давеча всё у Ленечки было: я приехала к его мамаше с визитом, в мое будущее семейство, а там его сестра крикнула мне в глаза: «Неужели эту бесстыжую отсюда не выгонят!» — а Ленечке, брату, в лицо плюнула. С характером девушка!
— Людмила Михайловна! — укорительно произнес генерал. Он начинал несколько понимать дело, по-своему.
— Что такое, генерал? Неприлично, что ли? Да полно форсить-то! Что я в театре-то Французском, в ложе, как неприступная добродетель бельэтажная сидела, да всех, кто за мною гонялись пять лет, как дикая бегала, и как гордая невинность смотрела, так ведь это всё дурь меня доехала! Вот, перед вами же, пришел да положил сто тысяч на стол, после пяти-то лет невинности, и уж наверно у них там тройки стоят и меня ждут. Во сто тысяч меня оценил! Ленечка, я вижу, ты на меня до сих пор еще сердишься? Да неужто ты меня в свою семью ввести хотел? Меня-то, лимоновскую! Соломон-то что сказал давеча?
— Я не то сказал, что вы лимоновсая, вы не лимоновская! — дрожащим голосом выговорил Соломон.
— Людмила Михайловна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Валерия Ильинична, — уж коли тебе так тяжело от них стало, так что смотреть-то на них! И неужели ты с этаким отправиться хочешь, хошь и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч — вишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот как с ними надо делать; эх, я бы на твоем месте их всех… что в самом-то деле!
Валерия Ильинична даже в гнев вошла. Это была женщина добрая и весьма впечатлительная.
— Не сердись, Валерия Ильинична, — усмехнулась ей Людмила Михайловна, — ведь я ему не сердясь говорила. Попрекнула, что ль, я его? Я и впрямь понять не могу, как на меня эта дурь нашла, что я в честную семью хотела войти. Видела я его мать-то, руку у ней поцеловала. А что я давеча издевалась у тебя, Ленечка, так это я нарочно хотела сама в последний раз посмотреть: до чего ты сам можешь дойти? Ну, удивил же ты меня, право. Многого я ждала, а этого нет! Да неужто ты меня взять мог, зная, что вот он мне такой жемчуг дарит, чуть не накануне твоей свадьбы, а я беру? А Лимонов-то? Ведь он в твоем доме, при твоей матери и сестре, меня торговал, а ты вот все-таки после того свататься приехал да чуть сестру не привез? Да неужто же правду про тебя Лимонов сказал, что ты за три целковых на Лубянку ползком доползешь?
— Доползет, — проговорил вдруг Лимонов тихо, но с видом величайшего убеждения.
— И добро бы ты с голоду умирал, а ты ведь жалованье, говорят, хорошее в КГБ получаешь! Да ко всему-то в придачу, кроме позора-то, ненавистную жену ввести в дом! (Потому что ведь ты меня ненавидишь, я это знаю!). Нет, теперь я верю, что этакой за деньги зарежет! Ведь теперь их всех такая жажда обуяла, так их разнимает на деньги, что они словно одурели. Сам ребенок, а уж лезет в ростовщики! А то намотает на бритву шелку, закрепит да тихонько сзади и зарежет приятеля, как барана, как я читала недавно. Ну, бесстыдник же ты! Я бесстыжая, а ты того хуже. Я про того букетника уж и не говорю…
— Вы ли, вы ли это, Людмила Михайловна! — всплеснул генерал Калугин в истинной горести, — вы, такая деликатная, с такими тонкими мыслями, и вот! Какой язык! Какой слог!
— Я теперь во хмелю, генерал, — засмеялась вдруг Людмила Михайловна, — я гулять хочу! Сегодня мой день, мой табельный день, мой высокосный день, я его давно поджидала. Валерия Ильинична, видишь ты вот этого букетника, вот этого monsieur aux camélias, вот он сидит да смеется на нас…
— Я не смеюсь, Людмила Михайловна, я только с величайшим вниманием слушаю, — с достоинством отпарировал Панфилов.
— Ну вот, за что я его мучила целые пять лет и от себя не отпускала? Стоил ли того! Он просто таков, каким должен быть… Еще он меня виноватою пред собой сочтет: воспитание ведь дал, как графиню содержал, денег-то, денег-то сколько ушло, честного мужа мне приискал еще там, а здесь Ленечку; и что же б ты думала: я с ним эти пять лет не жила, а деньги-то с него брала и думала, что права! Совсем ведь я с толку сбила себя! Ты вот говоришь, сто тысяч возьми да и прогони, коли мерзко. Оно правда, что мерзко… Я бы и замуж давно могла выйти, да и не то что за Ленечку, да ведь очень уж тоже мерзко.Иль разгуляться с Лимоновым, иль завтра же в прачки пойти! Потому ведь на мне ничего своего; уйду — всё ему брошу, последнюю тряпку оставлю, а без всего меня кто возьмет, спроси-ка вот Леню, возьмет ли? Да меня и Павловский не возьмет!..
— Павловский, может быть, не возьмет, Людмила Михайловна, я человек откровенный, — перебил Павловский, — зато Соломон Хайкин возьмет! Вы вот сидите да плачетесь, а вы взгляните-ка на князя! Я уж давно наблюдаю…
Людмила Михайловна с любопытством обернулась к князю.
— Правда? — спросила она.
— Правда, — прошептал Соломон.
— Возьмете, как есть, без ничего!
— Возьму, Людмила Михайловна…
— Вот и новый анекдот! — пробормотал генерал. — Ожидать было можно.
Соломон скорбным, строгим и проницающим взглядом смотрел в лицо продолжавшей его оглядывать Людмилы Михайловны.
— Вот еще нашелся! — сказала она вдруг, обращаясь опять к Валерии Ильиничне. — А ведь впрямь от доброго сердца, я его знаю. Благодетеля нашла! А впрочем, правду, может, про него говорят, что… того. Чем жить-то будешь, коли уж так влюблен, что лимоновскую берешь, за себя-то, за князя-то?..
— Я вас демократическую беру, Людмила Михайловна, а не лимоновскую, — сказал Соломон.
— Это я-то демократическая?
— Вы.
— Ну, это там… из романов! Это, князь голубчик, старые бредни, а нынче свет поумнел, и всё это вздор! Да и куда тебе жениться, за тобой за самим еще няньку нужно!
Соломон встал и дрожащим, робким голосом, но в то же время с видом глубоко убежденного человека произнес:
— Я ничего не знаю, Людмила Михайловна, я ничего не видел, вы правы, но я… я сочту, что вы мне, а не я сделаю честь. Я ничто, а вы страдали и из такого ада чистая вышли, а это много. К чему же вы стыдитесь да с Лимоновым ехать хотите? Это лихорадка… Вы господину Панфилову семьдесят тысяч отдали и говорите, что всё, что здесь есть, всё бросите, этого никто здесь не сделает. Я вас… Людмила Михайловна… люблю. Я умру за вас, Людмила Михайловна… Я никому не позволю про вас слова сказать, Людмила Михайловна… Если мы будем бедны, я работать буду, Людмила Михайловна…
При последних словах послышалось хихиканье Павловского, Лебедева, и даже генерал про себя как-то крякнул с большим неудовольствием. Ходорковский и Панфилов не могли не улыбнуться, но сдержались. Остальные просто разинули рты от удивления.
Соломон заметил тоже из угла сверкающий взгляд Лени, которым тот как бы хотел испепелить его.
— Вот так добрый человек! — провозгласила умилившаяся Валерия Ильинична.
— Человек образованный, но погибший! — вполголоса прошептал генерал.
Панфилов взял шляпу и приготовился встать, чтобы тихонько скрыться. Он и генерал переглянулись, чтобы выйти вместе.
— Спасибо, князь, со мной так никто не говорил до сих пор, — проговорила Людмила Михайловна, — меня всё торговали, а замуж никто еще не сватал из порядочных людей. Слышали, Олег Валентиныч? Как вам покажется всё, что Соломон говорил? Ведь почти что неприлично… Лимонов! Ты погоди уходить-то. Да ты и не уйдешь, я вижу. Может, я еще с тобой отправлюсь. Ты куда везти-то хотел?
— Это содом, содом! — повторял генерал, вскидывая плечами. Он тоже встал с дивана; все опять были на ногах. Людмила Михайловна была как бы в исступлении,
— Неужели! — простонал Соломон, ломая руки.
— А ты думал, нет? Я, может быть, и сама гордая, нужды нет, что бесстыдница! Ты меня совершенством давеча называл; хорошо совершенство, что из одной похвальбы, что миллион и княжество растоптала, в трущобу идет! Ну, какая я тебе жена после этого? Олег Валентиныч, а ведь миллион-то я и в самом деле в окно выбросила! Как же вы думали, что я за Ленечку да за ваши семьдесят пять тысяч за счастье выйти сочту? Семьдесят пять тысяч ты возьми себе, Олег Валентиныч (и до ста-то не дошел, Лимонов перещеголял!); а Ленечку я утешу сама, мне мысль пришла. А теперь я гулять хочу, я ведь уличная! Я десять лет в тюрьме просидела, теперь мое счастье! Что же ты, Лимонов? Собирайся, едем!
— Едем! — заревел Лимонов, чуть не в исступлении от радости. — Ей вы… кругом… вина! Ух!..
— Припасай вина, я пить буду. А музыка будет?
— Будет, будет! Не подходи! — завопил Лимонов в исступлении, увидя, что Валерия Ильинична подходит к Людмиле Михайловне. — Моя! Всё мое! Королева! Конец!
Он от радости задыхался; он ходил вокруг Людмилы Михайловны и кричал на всех: «Не подходи!». Вся компания уже набилась в гостиную. Одни пили, другие кричали и хохотали, все были в самом возбужденном и непринужденном состоянии духа. Павловский начинал пробовать к ним пристроиться. Калугин и Панфилов сделали опять движение поскорее скрыться. Леня тоже был со шляпой в руке, но он стоял молча и всё еще как бы оторваться не мог от развивавшейся пред ним картины.
— Не подходи! — кричал Лимонов.
— Да что ты орешь-то! — хохотала на него Людмила Михайловна. — Я еще у себя хозяйка; захочу, еще тебя в толчки выгоню. Я не взяла еще с тебя денег-то, вон они лежат; давай их сюда, всю пачку! Это в этой-то пачке сто тысяч? Фу, какая мерзость! Что ты, Валерия Ильинична? Да неужто же мне его загубить было? (Она показала на Соломона). Где ему жениться, ему самому еще няньку надо: вон генерал и будет у него в няньках, — ишь за ним увивается! Смотри, Хайкин, твоя невеста деньги взяла, потому что она распутная, а ты ее брать хотел! Да что ты плачешь-то? Горько, что ли? А ты смейся, по-моему, — продолжала Людмила Михайловна, у которой у самой засверкали две крупные слезы на щеках. — Времени верь — всё пройдет! Лучше теперь одуматься, чем потом… Да что вы всё плачете — вот и Катя Му-му плачет! Чего ты, Катя, милая? Я вам с Пашей много оставляю, уже распорядилась, а теперь прощайте! Я тебя, честную девушку, за собой, за распутной, ухаживать заставляла… Этак-то лучше, князь, право лучше, потом презирать меня стал бы, и не было бы нам счастья! Не клянись, не верю! Да и как глупо-то было бы!.. Нет, лучше простимся по-доброму, а то ведь я и сама мечтательница, проку бы не было! Разве я сама о тебе не мечтала? Это ты прав, давно мечтала, еще в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, — и вот всё такого, как ты, воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет да и скажет: «Вы не виноваты, Людмила Михайловна, а я вас обожаю!». Да так, бывало, размечтаешься, что с ума сойдёшь… А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, — так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь… Лимонов, готов?
Людмила Михайловна схватила в руки пачку.
— Ленька, ко мне мысль пришла: я тебя вознаградить хочу, потому за что же тебе всё-то терять? Лимонов, доползет он на Лубянку за три целковых?
— Доползет!
— Ну, так слушай же, Леня, я хочу на твою душу в последний раз посмотреть; ты меня сам целых три месяца мучил; теперь мой черед. Видишь ты эту пачку, в ней сто тысяч! Вот я ее сейчас брошу в камин, в огонь, вот при всех, все свидетели! Как только огонь обхватит ее всю — полезай в камин, но только без перчаток, с голыми руками, и рукава отверни, и тащи пачку из огня! Вытащишь — твоя, все сто тысяч твои! Капельку только пальчики обожжешь, — да ведь сто тысяч, подумай! Долго ли выхватить! А я на душу твою полюбуюсь, как ты за моими деньгами в огонь полезешь. Все свидетели, что пачка будет твоя! А не полезешь, так и сгорит; никого не пущу. Прочь! Все прочь! Мои деньги! Я их за мочь у Лимонова взяла. Мои ли деньги, Лимонов?
— Твои, радость! Твои, королева!
— Ну, так все прочь, что хочу, то и делаю! Не мешать! Павловский, поправьте огонь!
— Людмила Михайловна, руки не подымаются! — отвечал ошеломленный Павловский.
— Э-эх! — крикнула Людмила Михайловна, схватила каминные щипцы, разгребла два тлевшие полена и, чуть только вспыхнул огонь, бросила на него пачку.
Крик раздался кругом; многие даже перекрестились.
— С ума сошла, с ума сошла! — кричали кругом.
— Не… не… связать ли нам ее? — шепнул генерал Ходорковскому, — или не послать ли… С ума ведь сошла, ведь сошла? Сошла?
— Н-нет, это, может быть, не совсем сумасшествие, — прошептал бледный как платок и дрожащий Ходорковский, не в силах отвести глаз своих от затлевшейся пачки.
— Сумасшедшая? Ведь сумасшедшая? — приставал генерал к Панфилову.
— Я вам говорил, что колоритная женщина, — пробормотал тоже отчасти побледневший Олег Валентинович.
— Но ведь, однако ж, сто тысяч!…
— Господи, господи! — раздавалось кругом. Все затеснились вокруг камина, все лезли смотреть, все восклицали… Иные даже вскочили на стулья, чтобы смотреть через головы. Валерия Ильинична выскочила в другую комнату и в страхе шепталась о чем-то с Катей и с Пашей. Красавица немка убежала.
— Матушка! Королевна! Всемогущая! — вопил Лебедев, ползая на коленках перед Людмилой Михайловной и простирая руки к камину. — Сто тысяч! Сто тысяч! Сам видел, при мне упаковывали! Матушка! Милостивая! Повели мне в камин: весь влезу, всю голову свою седую в огонь вложу!.. Больная жена без ног, тринадцать человек детей — всё сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит, Людмила Михайловна!! — и, провопив, он пополз было в камин.
— Прочь! — закричала Людмила Михайловна, отталкивая его. — Расступитесь все! Леня, чего же ты стоишь? Не стыдись! Полезай! Твое счастье!
Но Леня уже слишком много вынес в этот день и в этот вечер и к этому последнему неожиданному испытанию был не приготовлен. Толпа расступилась пред ними на две половины, и он остался глаз на глаз с Людмилой Михайловной, в трех шагах от нее расстояния. Она стояла у самого камина и ждала, не спуская с него огненного, пристального взгляда. Леня, в костюме, с фетроыой шляпой в руке и с перчатками, стоял пред нею молча и безответно, скрестив руки и смотря на огонь. Безумная улыбка бродила на его бледном как платок лице. Правда, он не мог отвести глаз от огня, от затлевшейся пачки; но, казалось, что-то новое взошло ему в душу; как будто он поклялся выдержать пытку; он не двигался с места; через несколько мгновений всем стало ясно, что он не пойдет за пачкой, не хочет идти.
— Эй, сгорят, тебя же застыдят, — кричала ему Людмила Михайловна, — ведь после повесишься, я не шучу!
Огонь, вспыхнувший вначале между двумя дотлевавшими головнями, сперва было потух, когда упала на него и придавила его пачка. Но маленькое синее пламя еще цеплялось снизу за один угол нижней головешки. Наконец тонкий, длинный язычок огня лизнул и пачку, огонь прицепился и побежал вверх по бумаге по углам, и вдруг вся пачка вспыхнула в камине, и яркое пламя рванулось вверх. Все ахнули.
— Матушка! — всё еще вопил Лебедев, опять порываясь вперед, но Лимонов оттащил и оттолкнул его снова.
Сам Лимонов весь обратился в один неподвижный взгляд. Он оторваться не мог от Людмилы Михайловны, он упивался, он был на седьмом небе.
— Вот это так королева! — повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало. — Вот это так по-нашему! — вскрикивал он, не помня себя. — Ну, кто из вас, мазурики, такую штуку сделает, а?
Соломон наблюдал грустно и молча.
— Я зубами выхвачу за одну только тысячу! — предложил было Павловский.
— Зубами-то и я бы сумел! — проскрежетал кулачный господин сзади всех в припадке решительного отчаяния. — Ч-черрт возьми! Горит, всё сгорит! — вскричал он, увидев пламя.
— Горит, горит! — кричали все в один голос, почти все тоже порываясь к камину.
— Леня, не ломайся, в последний раз говорю!
— Полезай! — заревел Павловский, бросаясь к Лене в решительном исступлении и дергая его за рукав, — полезай, фанфаронишка! Сгорит! О, пр-р-роклятый!
Леня с силой оттолкнул Павловского, повернулся и пошел к дверям; но, не сделав и двух шагов, зашатался и грохнулся об пол.
— Обморок! — закричали кругом.
— Матушка, сгорят! — вопил Лебедев.
— Даром сгорят! — ревели со всех сторон.
— Катя, Паша, воды ему, спирту! — крикнула Людмила Михайловна, схватила каминные щипцы и выхватила пачку.
Вся почти наружная бумага обгорела и тлела, но тотчас же было видно, что внутренность была не тронута. Пачка была обернута в тройной газетный лист, и деньги были целы. Все вздохнули свободнее.
— Разве только тысчоночка какая-нибудь поиспортилась, а остальные все целы, — с умилением выговорил Лебедев.
— Все его! Вся пачка его! Слышите господа! — провозгласила Людмила Михайловна, кладя пачку возле Лени. — А не пошел-таки, выдержал! Значит, самолюбия еще больше, чем жажды денег. Ничего, очнется! А то бы зарезал, пожалуй… Вон уж и приходит в себя. Генерал, Олег Данилыч, Валерия Ильинична, Катя, Паша, Лимонов, слышали? Пачка его, Ленина. Я отдаю ему в полную собственность, в вознаграждение… ну, там, чего бы то ни было! Скажите ему. Пусть тут подле него и лежит… Лимонов, марш! Прощай, Соломон, в первый раз человека видела! Прощайте, Олег Валентинович, merci!
Вся лимоновская ватага с шумом, с громом, с криками пронеслась по комнатам к выходу вслед за Лимоновым и Людмилой Михайловной. В зале девушки подали ей шубу; кухарка Марфа прибежала из кухни. Людмила Михайловна всех их перецеловала.
— Да неужто, матушка, вы нас совсем покидаете? Да куда же вы пойдете? И еще в день рождения, в такой день! — спрашивали расплакавшиеся девушки, целуя у ней руки.
— На улицу пойду, Катя, ты слышала, там мне и место, а не то в прачки! Довольно с Олегом Валентиновичем! Кланяйтесь ему от меня, а меня не поминайте лихом…
Соломон стремглав бросился к подъезду, где все рассаживались на четырех тройках с колокольчиками. Генерал успел догнать его еще на лестнице.
— Помилуй, Соломон, опомнись! — говорил он, хватая его за руку, — брось! Видишь, какая она! Как отец говорю…
Хайкин поглядел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз.
Генералу мелькнул раза два соблазнительный образ Людмилы Михайловны; генерал вздохнул:
— Жаль! Искренно жаль! Погибшая женщина! Женщина сумасшедшая!.. Ну-с, а Соломону теперь не Людмилу Михайловну надо…
В этом же роде несколько нравоучительных и напутственных слов произнесено было и другими двумя собеседниками из гостей Людмилы Михайловны, рассудившими пройти несколько пешком.
— Знаете, Олег Валентинович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает, — говорил Михаил Борисович Ходорковский, — обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: «Ты меня обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот», и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отметил. Странные бывают на свете характеры, Олег Валентинович!
— А вы думаете, что и тут в этом роде было, — ответил с улыбкой Олег Валентинович, — гм! Вы, однако ж, остроумно… и прекрасное сравнение привели. Но вы видели, однако же, сами, милейший Михаил Борисович, что я сделал всё, что мог, не могу же я сверх возможного, согласитесь сами? Но согласитесь, однако ж, и с тем, что в этой женщине присутствовали капитальные достоинства… блестящие черты. Я давеча ей крикнуть даже хотел, если бы мог только себе это позволить при этом содоме, что она сама есть самое лучшее мое оправдание на все ее обвинения. Ну кто не пленился бы иногда этою женщиной до забвения рассудка и… всего? Смотрите, этот мужик, Лимонов, сто тысяч ей приволок! Положим, это всё, что случилось там теперь, — эфемерно, романтично, неприлично, но зато колоритно, зато оригинально, согласитесь сами. Боже, что бы могло быть из такого характера и при такой красоте! Но, несмотря на все усилия, на образование даже, — всё погибло! Нешлифованный алмаз — я несколько раз говорил это…
И Олег Валентинович глубоко вздохнул.
Закончив свой рассказ, Соломон помолчал немного и резюмировал:
— А теперь скажите, Лев Натаныч, не идиот ли после этого Леня Гурьянов-Лжещаранский? Отказаться от 75 тысяч!
— Что поделать. Идиот — он и в Африек идиот — резюмировал я.
Мы чекнулись, выпили ещк по стакану «Хеннесси», я положил в портфель бутерброды с семгой и икрой, а Соломон незаметно сунул в карман ситечко, после чего мы встали и по-саксонски удалились вон.
С уважением, Лев Щаранский.