Письмо танкиста Ивана колосова

Знайте Советские люди, что вы потомки воинов бесстрашных!
Знайте, Советские люди, что кровь в вас течет великих героев,
Отдавших за Родину жизни, не помыслив о благах!
Знайте и чтите Советские люди подвиги дедов, отцов!

Спустя четверть века после войны в глухом лесу под Вязьмой был найден вросший в землю танк БТ с хорошо заметным тактическим номером 12. Люки были задраены, в борту зияла пробоина. Когда машину вскрыли, на месте механика-водителя обнаружили останки младшего лейтенанта-танкиста. У него был наган с одним патроном и планшет, а в планшете — карта, фотография любимой девушки и не отправленные письма 25 октября 1941 г.

Здравствуй, моя Варя! Нет, не встретимся мы с тобой. Вчера мы в полдень громили еще одну гитлеровскую колонну. Фашистский снаряд пробил боковую броню и разорвался внутри. Пока уводил я машину в лес, Василий умер. Рана моя жестока.

Похоронил я Василия Орлова в березовой роще. В ней было светло. Василий умер, не успев сказать мне ни единого слова, ничего не передал своей красивой Зое и беловолосой Машеньке, похожей на одуванчик в пуху.

Вот так из трех танкистов остался один.

В сутемени въехал я в лес. Ночь прошла в муках, потеряно много крови. Сейчас почему-то боль, прожигающая всю грудь, улеглась и на душе тихо.

Очень обидно, что мы не всё сделали. Но мы сделали всё, что смогли. Наши товарищи погонят врага, который не должен ходить по нашим полям и лесам. Никогда я не прожил бы жизнь так, если бы не ты, Варя. Ты помогала мне всегда: на Халхин-Голе и здесь.

Наверное, все-таки, кто любит, тот добрее к людям. Спасибо тебе, родная! Человек стареет, а небо вечно молодое, как твои глаза, в которые только смотреть да любоваться. Они никогда не постареют, не поблекнут.

Пройдет время, люди залечат раны, люди построят новые города, вырастят новые сады. Наступит другая жизнь, другие песни будут петь. Но никогда не забывайте песню про нас, про трех танкистов.

У тебя будут расти красивые дети, ты еще будешь любить.

А я счастлив, что ухожу от вас с великой любовью к тебе.

Твой Иван Колосов

На Смоленщине, у одной из дорог, на постаменте возвышается советский танк с бортовым номером 12. На этой машине все первые месяцы войны воевал младший лейтенант Иван Сидорович Колосов — кадровый танкист, начавший свой боевой путь еще от Халхин-Гола.

Экипаж — командир Иван Колосов, механик Павел Рудов и заряжающий Василий Орлов — как нельзя лучше походил на персонажей популярной в довоенное время песни о трех танкистах:

Три танкиста, три веселых друга — экипаж машины боевой…

Бои с гитлеровцами были жестокими. Враг за каждый километр советской земли платил сотнями трупов своих солдат и офицеров, десятками уничтоженных танков, пушек, пулеметов. Но таяли ряды и наших бойцов. В начале октября 1941 года на подступах к Вязьме замерли сразу восемь наших танков. Получил повреждение и танк Ивана Колосова. Погиб Павел Рудов, был контужен сам Колосов. Но врага остановили.

С наступлением темноты удалось завести мотор, и танк с номером 12 скрылся в лесу. Собрали с подбитых танков снаряды, приготовились к новому бою. Утром узнали, что фашисты, обогнув этот участок фронта, все же продвинулись на восток.

Что делать? Воевать в одиночку? Или бросить подбитую машину и пробираться к своим? Посоветовался командир с заряжающим и решил выжать из танка все, что возможно, и воевать тут, уже в тылу, до последнего снаряда, до последней капли горючего.

12 октября танк с номером 12 вырвался из засады, неожиданно на полной скорости налетел на вражескую колонну и разметал ее. В тот день было уничтожено около сотни гитлеровцев.

Затем с боями двинулись на восток. По дороге танкисты не раз нападали на колонны и обозы врага, а однажды раздавили «опель-капитан», в котором ехало какое-то фашистское начальство.

Наступило 24 октября — день последнего боя. О нем рассказал своей невесте Иван Колосов. У него была привычка регулярно писать письма Варе Журавлевой, что жила в деревне Ивановке, недалеко от Смоленска. Жила до войны…

В глухом и отдаленном от селений бору-верещатнике однажды наткнулись на поржавевший танк, укрытый густыми лапами ели и наполовину ушедший в землю. Три вмятины на лобовой броне, рваная дыра на боку, заметный номер 12. Люк плотно задраен. Когда танк открыли, то увидели у рычагов останки человека — это и был Иван Сидорович Колосов, с револьвером при одном патроне и планшетом, в котором лежали карта, фотография любимой и несколько писем к ней…

Эту историю на страницах газеты «Правда» рассказал Е. Максимов 23 февраля 1971 года. Нашли Варвару Петровну Журавлеву и вручили ей письма, написанные Иваном Сидоровичем Колосовым в октябре 1941 года. Источник.

Мы из Советского Союза

Мы уже говорили на эту тему, но очень уж материал хорош, решила вас познакомить
_______
Вместо вступления:

Чулпан Хаматова

Киноомпания «Ррррррусское» сняла сериал «Зулейха расправляет плечи вешает на уши открывает глаза», рассказывающий об ужасах советского тоталитаризьма.

По одноимённому роману Гузель Яхиной.

Сами посудите: кому верить, если не Яхиной, тудыть её в Гузель.

В главной роли Чума Лохматая Чулпан Хаматова, известная правозащитница. От этого уровень неполживости фильма возрастает ещё в разы.

И всё это обязательно с заунывными подвываниями, чтобы тоска и безысходность. Всё как мы любим.

Начинается с кадров, рассказывающих, что жили себе богатые татары, были у них и коровы, и куры, и лошади, и куча мешков с пшеницей. И тут «новая власть» (с чего она «новая», если уже больше десяти лет действует?) хочет это всё отобрать.

Известно же, что при царе-батюшке все богатыми были. А голодные бунты устраивали исключительно потому что с жиру бесились.

А вот страшные большевики-коммунисты решили довести всех до нищеты. И даже, извините, «баб» (сразу чувствуется традиционное уважительное отношение татар к женщинам). Потому что, цитирую, «комиссарам топтать некого».

То есть страшных комиссаров ещё в кадре нет, но уже понимаешь, что ничего хорошего от них (небось, ещё и русских, что вдвойне ужасно) ждать нечего.

«Рабское сознание, которое нам так долго насаждала советская власть, – это такой посттравматический синдром, который нужно вылечить и забыть».

Чулпан Хаматова

Насаждали, видимо, в том числе песнями типа «От Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей, человек проходит как хозяин необъятной Родины своей».

И словами Максима Горького «Человек – это звучит гордо».

Зато в роли Зулейхи Хаматова демонстрирует нам поведение гордой и своевольной татарской женщины – молчаливо терпит оскорбления и упрёки матери своего мужа, заглядывает в рот самому мужу, нормально воспринимает его уничижительные фразы «Да кому ты нужна» (а зачем тогда женился, если не нужна?) и так далее.

Я вот всё жду, когда он начнёт её бить. Ведь обязательно должен. Если фильм не только про злобных большевиков-коммунистов, но ещё и про «все мужики – злобные похотливые животные», то это уже комбо! Шедевр и серьёзная заявка на Оскар.

Если же ещё и главная героиня в какой-то момент осознает себя лесбиянкой… Хотя это я уже подсказываю режиссёру.

Кстати, тем, что сегодня Чулпан Хаматова может

а) быть актрисой

б) заниматься тем, чем хочет

в) нести ахинею, и за это её никто не бьёт со словами «Заткнись, дура! Лучше курей покорми!»

она также обязана ненавистной советской власти, которая уравняла права мужчин и женщин уже в первые годы существования СССР.

Но об этом лживые пропагандисты и люди со светлыми приспособленческими лицами стараются не вспоминать.

Муженёк Зулейхи, добрый человек, готовит отравленный сахар, чтобы дать его лошади и корове, если придут из колхоза. Зерно прячет в тайнике, а в амбаре оставляет мешки, где немного зерна смешивает с опилками.

А потом передумывает, и с криком «Не отдам!» убивает корову топором. Затем хочет убить и лошадей, а также замахивается на жену. Я чёртов пророк! Или это просто у автора данного, кхм, произведения плохо с фантазией?

И снова заунывные песни, много их.

Нет, я точно пророк! Потому что на пятнадцатой минуте муж таки избивает Хаматову ремнём. Чтобы не говорила плохого про СССР. Это серьёзная заявка на Оскар!

Потом, когда Зулейха моет пол, он её ещё и гвалтует насилует. Сцена «секса» занимает примерно десять секунд, и лучшее описание этого «плачущая свинья верхом на перепуганной овце».

Татары козлы, мужики козлы, комиссары козлы. Весь мир дерьмо, и посредине Гузель Солженицына в белом.

Мне сложно оценить актёрское мастерство Хаматовой, потому что всю первую серию она ходит с одним и тем же перепугано-придурковатым выражением лица, которое не меняется ни на секунду (и не сильно отличается от её выражения в обычной жизни).

Если Гафт когда-то написал эпиграмму «Всегда играет одинаково актриса Лия Ахеджакова», то что бы он сказал про Хаматову? Она же биоробот! Причём насчёт «био» серьёзные сомнения.

После изнасилования Зулейха деловито потирает руку об руку, накрывает засыпающего мужа одеялом и невозмутимо продолжает мыть пол. Б – безысходность и тлен.

Эту сцену сменяет очередная занудная песня. Вот серьёзно – за 20 минут повествования это уже третий или четвёртый заход на завывания. Индийское кино наоборот. Анти-индийское кино.

Дальше внезапно наступает зима и они с мужем едут на телеге в лес, чтобы зарыть там ещё зерна (да сколько его у них?!). В лесу, театрально оглядываясь по сторонам (это лес зимой, там даже медведь спит!), они сгружают мешки на кладбище.

Серьёзно?! Вокруг километры леса, копай – не хочу, но им обязательно нужно разрыть могилу, чтобы спрятать там свои мешки?

Вы не поверите, но у них там ещё и пустой гроб закопан (или зарыт?). Видимо, специально знали, что когда-то придут комиссары, и заранее сделали фальшивую могилу с пустым гробом и надгробием. Вот до чего наркомания техника дошла!

И вот, наконец (я ждал этого), на обратном пути появляются большевики. Зимой на лошадях патрулирующие лес, чтобы обыскивать телеги зажиточных крестьян.

И как давай шутить, прямо выездное заседание КВН…

«Мужичонка трусливый, к мамке под юбку торопится», «По-русски, небось, и не понимает ничего», «Татарочки они строгие», «А может они за грибами ездили?» – русские ведь тупые, и шутки у них обязательно дурацкие.

Ну и, конечно, мешок из-под зерна нельзя было оставить в тайнике, его нужно было обязательно с собой назад вести. Дед мой на такие несуразности всегда говорил «Потому что режиссёр так приказал». Потому что иначе такое никак не объясняется.

Мешок, естественно, нашли, остатки зерна в нём тоже.

Бородатый дебил кидается на целый отряд конных (!) и вооружённых (!!!) красноармейцев с топором – и закономерно получает пулю.

Причём красноармейцы, только что поймавшие тех, кто укрывает зерно, даже не пытаются допросить жену кулака, где они зарыли зерно. Зачем? Это же тупые русские! Убили и довольны!

Зулейха притаскивает труп любимого мужа домой, укладывает на кровать и с всё тем же придурковатым выражением лица (дайте ей уже премию за лучшую женскую роль никакого плана!) ложится рядом. Такой был слон муж!

Слёзы наворачиваются. Кровавые слёзы. Бедные мои глаза! Зачем я это смотрю?!

Ах, да! Меня же просили написать рецензию. А зачем остальным это смотреть, насилуя свой мозг, эстетическое восприятие и логическое мышление?

Лучше всех, безусловно, играет мама покойного мужа. Её крики «Зулейха!» выходят действительно глубоко противными. Такое впечатление, что бабушка вложила в них всю свою пролетарскую ненависть к режиссёру, который заставил её сниматься в этом бреде.

Чуть позже приезжают злые красноармейцы и заявляют, что дом конфисковывается под сельсовет.

Мышь съедает отравленный сахар (он так полгода и пролежал на печи?), Зулейху выселяют, а слепая бабка остаётся одна дома орать «Зулейха!». Злые, злые красноармейцы!

И на фоне всего этого разбитная девица поёт «Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов…».

Дальше идёт «историческая» справка о количестве раскулаченных за 1928-30 годы. Правда не говорится, как «кулаки» в голодные годы давали зерно в рост под сумасшедшие проценты (современные микрокредитные организации нервно курят в коридоре). Ведь именно за это их люто ненавидели все остальные жители села, и ссылка зачастую была для них спасением (иначе могли и просто убить за всё содеянное). Ну и, конечно, не рассказывают о тех зверствах, которые «кулаки» зачастую вытворяли с прибывавшими в сёла учительницами, фельдшерами и механизаторами.

Бедные, невинные жертвы бесчеловечного режима…

Извините, но дальше я досматривать просто не стал. И так понятно (в том числе и из многочисленных рекламных роликов), что будет дальше.

Злые НКВДшники, толстые и пьяные, будут издеваться, насиловать, оскорблять, пытать и снова насиловать Чуму Лохматую все оставшиеся ВОСЕМЬ (!!!), чёрт их подери, серий.

И всё это под заунывный вой, «который у нас песней зовётся». Кстати, про вой. Его в хронометраже примерно треть от всего фильма. Кажется, кто-то закрысил существенную часть бюджета…

Что характерно, когда это унылая пропагандистская заказуха, то получается скучная серость. Потому что продавшиеся и предавшие Родину и родню теряют талант, становятся пустыми.

Это очень заметно на «творчестве» Макаревича, Серебрякова, Панина (не к ночи будет помянут), Германа и других таких же. Продавши душу, они теряют искру Творца. Остаётся только пустая гадящая оболочка, способная создавать только озлобленную и лживую серость.

В общем, я не смог одолеть даже одну серию. И это несмотря на то, что заставлял себя, ибо многие очень просили написать рецензию.

Как и зачем это убожество кто-то может посмотреть целиком (и не выдавить себе глаза и мозг в процессе) – я не знаю. Хотя Венедиктову и Гозману, безусловно, понравится.

Зачем такое снимать в 2020 году (ещё и, я так понимаю, на государственные деньги) – решительно непонятно.

P.S.
Хотите, чтобы такого больше не было – не смотрите. Хотите, чтобы нашу историю, наконец, перестали поливать грязью – бойкотируйте. Ставьте дизлайки, пишите негативные отзывы, жалуйтесь администрации YouTube на разжигание, пишите отрицательные рецензии.

Пора уже прекратить поток «Сволочей», «Штрафбатов», «Ржевов» и прочих «Зулейх» с обязательными злобными милиционерами и офицерами госбезопасности.

ВЧК-ГПУ-НКВД-СМЕРШ-МГБ-КГБ-ФСБ – это звучит гордо. Если врагов эти аббревиатуры вгоняют в холодный пот, то значит они молодцы. И работали там всегда прекрасные люди, патриоты и гордость нашей Родины.

Фронтовые записки танкиста – сибиряка Матвея Тарханова

Начало

23 июля 1941г. призван на службу. Грозную, долгую. Явился в военкомат в Копьево, посмотрели – тракторист, отправили домой убирать урожай. Осенью вручили новую повестку и призвали в 301 стрелковую дивизию в Красноярске. В феврале 1941г в Воронежской области зачислен был пулеметчиком в пехотные войска. Тяжело было: технику, оружие, боеприпасы, продовольствие – все тянули на себе. Боевое крещение — первый бой с фашистами принял на Харьковском направлении. Бросили нас на замену разбитой стрелковой дивизии. У деревни Шибекино видели штабеля трупов наших солдатов – очень много – смотреть страшно. Мы прошли в тягостном молчании. Столько убитых видели впервые…

Через несколько километров появились три мессершмитта. Команда: «Огонь по самолетам!» Заняли огневые рубежи. Убит 2-ой номер. Стояли в обороне, враг пристреливался, приходилось часто менять позиции. На замену убитого, дали мне паренька из Тасеевского района.

Пули стригли каждый бугорок,
Кровью захлебнулась вновь пехота
И вскочил. Как будто без сапог,
Сашка выручать родную роту.
Смерть нашел – плюнул ей в зрачок
Разве жизнь такому надоела?!
В трудный час и сердце — лишь клочок
Родины твоей большое тело.

И второй мой помощник убит. Ну, думаю, моя очередь. Вся военная техника задействована, чтобы уничтожить солдата. Жить хочется и приказ выполнить надо. Прижмешься к земле. Весь день (это было в марте) дождь со снегом. Насквозь мокрый, а ночью мороз потянет и замерзнет на тебе мокрая одежда. Если бы такое день- два, а то неделя, вторая. Я сибиряк. А не выдержал. Заболел, повезли на повозке, не могут найти госпиталь. Очнулся я в госпитале №477 в Новом Осколе, 12 дней был без сознания, вроде никакого ранения. А ведь едва жив остался.
Первая награда

Пришел приказ: всех специалистов (механизаторов) из госпиталей направлять в Москву. Там набирают роту в третий танковый корпус. Несколько месяцев был на формировании, очень плохо кормили- 400 граммов хлеба и вода.

После комплектования направили на Калининский фронт. 12 марта 1942г. первый бой на танке. Помню одно: броня жгла то огнем, то холодом, битая колея вытряхивала душу. Наступление шло западнее Ржева.

Памятный бой на Курско-Орловском направлении. Мне довелось участвовать в одном из самых больших сражений Великой Отечественной войны. Это было 12 июля 1943г. Одновременно 1.200 советских и фашистских танков столкнулись в грозном бою.

Сражение продолжалось с 5 июля по 23 августа. В этой битве наши ценой больших потерь разгромили 30 немецко-фашистских дивизий. Помню утро перед боем. Ясное небо, ласковое солнце, тишина. И соловьи – курские. Письмо решил домой написать, притулился к подкрылку машины, сочинил, привет всем передал. Затем закачал в точки солидол, проверил горючее, боекомплект. А через полчаса не видел ни неба, ни солнца. Черная мгла над головой. Сверху – летчики потом рассказывали – это выглядело как кипение гречневой каши. Но это было кипение горящей стали. Фашисты рвались, не жалея ни солдат, ни техники. Танки шли лавиной. От пыли ничего не было видно даже вблизи. Рот, глаза – все забито песком. Танки различали по силуэтам. Стоял оглушительный грохот, рот открывали, чтоб перепонки в ушах не лопнули. Тяжело было. Нет такого слова, которым можно было бы определить это состояние.

Дрожит оглохшая земля,
Какая сила!
Ручьи, и рощи, и поля
Перемесила!

После боя подсчитывали потери. Особенно много погибло десантников, что были на танках, и пехотинцев, что шли следом за танками.

Не знал я, что в этом сражении участвовал родной брат Михаил и был серьезно ранен в голову, но остался жив. Это уже после войны выяснилось. За бои под Курском получил первую награду – орден Красной Звезды.
Затем в Сумской области переформировка, отдых. 24 декабря 1943г. развернулось наступление на Винницком направлении. С этого пошли на соединение 1 и 2 Украинские фронты. В кольце, замкнувшемся южнее города Корсунь-Шевченковского, оказались десять дивизий и одна мотобригада врага. 17 февраля 1944г. немецкая группировка была ликвидирована. За участие в этой операции был награжден орденом Отечественной войны I степени.

Потом была дорога на Польшу. Восемь месяцев длились бои за Польшу и ее столицу Варшаву. 3 февраля с боями вышли к Одеру. За форсирование Одера получил третий орден Красной Звезды. Мне выпала доля участвовать во взятии Берлина, там победу встретил. День Победы встречали всеобщим ликованием. Салюты давали со всего имеющегося оружия. А вот свою подпись на рейхстаге не поставил – ставить некуда было. Бойцы аж под куполом все исписали.
BR<>Крепче брони

Уже после войны мне задали вопрос:

— Неужели за всю войну ваш танк, Матвей Зиновьевич ни разу не был подбит?

Я ответил:

— Было. Три машины сменил: под Курском, Киевом, Дарницей – это тоже на Украине. Под Киевом снаряд ударил по танку, все равно, что палкой по голове. Бывало с одного уха – разорвался осколочный, с другого – бронебойный. Под Киевом загорелся танк. Но весь экипаж успел машину покинуть. А под Дарницей на мину налетели. Но ничего, меня только спинкой сиденья по пояснице как кувалдой ударило, контузило. Сам очухался, даже в санбат не пошел. Три танка сменил, а сам ни разу ранен не был.

В Брест-Литовске колонной пешком мост переходили. Проволокой меня скинуло вниз, на железную дорогу. Чуть-чуть не на рельсину угодил. О шпалы отбил легкие. Русский и польский солдаты в больницу доставили. Чуть отошел, догнал своих в Люблино, и снова в бой.

Война кончилась, мне 30 лет. Устал. Столько прожито жизней. Столько перегорело нервов, столько потеряно товарищей, друзей. Но я остался жив.
Мирная жизнь

После войны прожил еще 42года. Не привык лежать на боку, тем более что можно принести пользу, неважно на какой работе. Когда вернулся, все казалось прекрасным: и дома, не тронутые бомбежкой, и деревня, все пережившая, и родные, знакомые лица. Каждый второй мужчина из Ораков погиб. Вот и нужно было работать за всех. Был заместителем председателя колхоза, бригадиром комплексной бригады, уходя на пенсию, чабанил. Неизменный гвардеец пятилеток, победитель социалистического соревнования в 1973г., множество грамот и медалей. Награждался радиоприемником и талоном на автомобиль. Все лучшее, что познал в жизни, передал сыну Алексею, внукам Сергею с Александром и правнукам..
Послесловие

Мой прадедушка Тарханов Матвей Зиновьевич (1916 — 1988) никаких фронтовых записок, к сожалению, не писал. Изучив его документы, воспоминания, бережно хранящиеся в моей семье, опросив родственников, год за годом сама проследила его фронтовой путь. Для меня было важным проделать такую работу. Горжусь своим дедом, расскажу о нем будущим своим детям. Я поняла, каким сильным и нравственным было поколение моего деда. Только таким людям под силу было одолеть самого агрессивного, самого страшного врага, имя которому – фашизм. Спасибо им за долгое терпенье, за боль, за страх, что они превозмогли. И пусть сердца грядущих поколений их подвиг не сотрут с лица земли!

Мой дед – герой. Всех истинных героев объединяет и роднит одна всем им присущая черта – самоотверженность. Без самоотверженности нет ни подвига, ни героя. Ведь не назовете же вы героем человека, храбро заглянувшего в глаза смерти ради личной выгоды? Подвиг нужен, во-первых, каждому из нас, ибо, «являя лик подвига, растете гигантам подобно». Во-вторых, подвиг необходим, чтобы продвинуть вперед всех малых, слабых, стоящих на низкой ступени развития.

Почему мы вновь и вновь вспоминаем о минувшей войне? Потому что беспокоимся о будущем. Мы должны помнить о прошлом, чтобы фашизм не повторился вновь. Это наш долг перед ними, кто не дожил до Победы.

Давно остыл последний бой
В развалинах Рейхстага.
Но честь бойца всегда со мной,
Со мной твои награды.
Живи, солдат, пока жива
Память о тебе.

Прусова Анастасия, 9 класс,

Письмо танкиста

Спустя четверть века после войны в глухом лесу под Вязьмой был найден вросший в землю танк БТ с хорошо заметным тактическим номером 12. Люки были задраены, в борту зияла пробоина. Когда машину вскрыли, на месте механика-водителя обнаружили останки младшего лейтенанта-танкиста. У него был наган с одним патроном и планшет, а в планшете — карта, фотография любимой девушки и не отправленные письма.
25 октября 1941 г.
Здравствуй, моя Варя!
Нет, не встретимся мы с тобой.
Вчера мы в полдень громили еще одну гитлеровскую колонну. Фашистский снаряд пробил боковую броню и разорвался внутри. Пока уводил я машину в лес, Василий умер. Рана моя жестока.
Похоронил я Василия Орлова в березовой роще. В ней было светло. Василий умер, не успев сказать мне ни единого слова, ничего не передал своей красивой Зое и беловолосой Машеньке, похожей на одуванчик в пуху.
Вот так из трех танкистов остался один.
В сутемени въехал я в лес. Ночь прошла в муках, потеряно много крови. Сейчас почему-то боль, прожигающая всю грудь, улеглась и на душе тихо.
Очень обидно, что мы не всё сделали. Но мы сделали всё, что смогли. Наши товарищи погонят врага, который не должен ходить по нашим полям и лесам. Никогда я не прожил бы жизнь так, если бы не ты, Варя. Ты помогала мне всегда: на Халхин-Голе и здесь.
Наверное, все-таки, кто любит, тот добрее к людям. Спасибо тебе, родная! Человек стареет, а небо вечно молодое, как твои глаза, в которые только смотреть да любоваться. Они никогда не постареют, не поблекнут.
Пройдет время, люди залечат раны, люди построят новые города, вырастят новые сады. Наступит другая жизнь, другие песни будут петь. Но никогда не забывайте песню про нас, про трех танкистов.
У тебя будут расти красивые дети, ты еще будешь любить.
А я счастлив, что ухожу от вас с великой любовью к тебе.
Твой Иван Колосов
На Смоленщине, у одной из дорог, на постаменте возвышается советский танк с бортовым номером 12. На этой машине все первые месяцы войны воевал младший лейтенант Иван Сидорович Колосов — кадровый танкист, начавший свой боевой путь еще от Халхин-Гола.

Экипаж — командир Иван Колосов, механик Павел Рудов и заряжающий Василий Орлов — как нельзя лучше походил на персонажей популярной в довоенное время песни о трех танкистах:
Три танкиста, три веселых друга
— экипаж машины боевой…
Бои с гитлеровцами были жестокими. Враг за каждый километр советской земли платил сотнями трупов своих солдат и офицеров, десятками уничтоженных танков, пушек, пулеметов. Но таяли ряды и наших бойцов. В начале октября 1941 года на подступах к Вязьме замерли сразу восемь наших танков. Получил повреждение и танк Ивана Колосова. Погиб Павел Рудов, был контужен сам Колосов. Но врага остановили.
С наступлением темноты удалось завести мотор, и танк с номером 12 скрылся в лесу. Собрали с подбитых танков снаряды, приготовились к новому бою. Утром узнали, что фашисты, обогнув этот участок фронта, все же продвинулись на восток.
Что делать? Воевать в одиночку? Или бросить подбитую машину и пробираться к своим? Посоветовался командир с заряжающим и решил выжать из танка все, что возможно, и воевать тут, уже в тылу, до последнего снаряда, до последней капли горючего.
12 октября танк с номером 12 вырвался из засады, неожиданно на полной скорости налетел на вражескую колонну и разметал ее. В тот день было уничтожено около сотни гитлеровцев.
Затем с боями двинулись на восток. По дороге танкисты не раз нападали на колонны и обозы врага, а однажды раздавили «опель-капитан», в котором ехало какое-то фашистское начальство.
Наступило 24 октября — день последнего боя. О нем рассказал своей невесте Иван Колосов. У него была привычка регулярно писать письма Варе Журавлевой, что жила в деревне Ивановке, недалеко от Смоленска. Жила до войны…
В глухом и отдаленном от селений бору-верещатнике однажды наткнулись на поржавевший танк, укрытый густыми лапами ели и наполовину ушедший в землю. Три вмятины на лобовой броне, рваная дыра на боку, заметный номер 12. Люк плотно задраен. Когда танк открыли, то увидели у рычагов останки человека — это и был Иван Сидорович Колосов, с револьвером при одном патроне и планшетом, в котором лежали карта, фотография любимой и несколько писем к ней…
Эту историю на страницах газеты «Правда» рассказал Е. Максимов 23 февраля 1971 года. Нашли Варвару Петровну Журавлеву и вручили ей письма, написанные Иваном Сидоровичем Колосовым в октябре 1941 года.

gistory

Уже несколько лет по интернету гуляет “Письмо танкиста”, вызывая жаркие споры. Уже давно установлено, что источником для него стал рассказ, опубликованный в газете “Правда” 23 февраля 1971 Евгением Васильевичем Максимовым. Рассказ очень хороший. При этом нельзя не отметить, что ни одного упомянутого в нем действующего лица найти не удалось. Также не вычисляются ни родная Ивановка главного героя, ни деревня у речки Девица, в которой живет Варя (таковой мной в Смоленской области не обнаружено). В конце рассказа упомянута деревня Ключики, Сычевского района, но скорее всего, это место, где был написан этот рассказ.
Выкладываю его полностью.

Письма из танка. Е. Максимов

Рассказ.

«Сегодня тихое осеннее ут­ро. Правда, ночь была тре­вожная и холодная. А сейчас тепло.

В лесу нас трое: я, еще за­ряжающий Василий Орлов и… наш «БТ».

То, что мы живы, — простая случайность. Вчера посреди широкого овсяного поля где- то западнее Вязьмы сгорели восемь наших танков, навеки легли двадцать пять товарищей.

Погиб и наш механик Паш­ка Рудов, тот самый, который мог так задушевно спеть про трех танкистов—экипаж ма­шины боевой.

Случилось это вчера на бе­регу реки. На переправе ско­пились дивизионы тяжелых орудий, тягачи, цистерны с горючим и пехота. Тут-то и пошли на нас гитлеровские танки. В обгорелой пилотке выскочил из дыма человек со шпалой в петлице: «Без пани­ки! Без паники! Кто ваш командир?» — подлетел он к нам. Капитан Кожин нетороп­ливо вложил в наган послед­ний патрон, поправил шлем. «Я — командир». — «Приказ третьего! Задержать танки… стоять до последнего…» — «Лысому недолго причесы­ваться!» — совсем не по уста­ву ответил наш командир и улыбнулся. И мы на девяти танках понеслись навстречу двадцати вражеским.

— Старайтесь бить их в бок!.. По боковой броне! — передал наш командир, и тут же его танк вспыхнул факе­лом.

Этот пылающий факел, наращивая скорость, врезался в головной танк гитлеровцев. Когда рассеялся дым, я уви­дел, что вражеский танк горит таким же факелом, как и на­ша машина с номером 18, ма­шина нашего командира…

И началось!.. Наши танки были маневреннее, гитлеров­ские — тяжелей, мы успева­ли разворачиваться и бить их в бок. Помню: развернул ма­шину, а Василий Орлов сразу выстрелил. «Вася, в бок ему! В бок!» — не своим голосом где-то кричал Пашка Рудов, и тут же танк со свастикой оку­тался дымом. «А, гад! В снаряды ему угодили! Смот­ри… башню отнесло!..» — до­несся голос Васи. В этот миг по броне словно саданули ог­ромной кувалдой, и я долго ничего не слышал.

Очнулся в кустах. Совсем рядом шумели овсы, в выши­не мигала крохотная голубая звездочка, пахло гарью. «Однако еще слышу, как овес шумит», — удивился я.

— Товарищ младший лейтенант, товарищ… — услышал я голос Васи.

— Где мы?

— Да там же! Вон, ви­дишь… овсы. Я утащил тебя из танка, что-то с мотором стряслось, как в третий раз их снаряд от брони отскочил.

— А наши?

Василий будто водой за­хлебнулся, в горле у него вдруг забулькало. Отдышав­шись, он не своим голосом, выделяя каждое слово, ска­зал:

— Все танки на поле, ребя­та погибли! Да и фашист не прошел… только два танка прорвалась. А толку-то! Наши как переправились, и мост — в воздух.

— А Пашка?

— Нет нашего Пашки, — вроде бы сухо сказал Вася и вдруг заплакал.

В полночь мы завели свой «БТ». Из наших подбитых танков запаслись горючим, со­брали снарядов — почти бое­комплект. Посреди овсяного поля положили товарищей, накрыли палаткой.

Вот и все, Варенька! Кру­гом нас осенний лес да тиши­на. Гитлеровцы понеслись на восток. А мы будем проби­ваться в ту сторону, где наши и ты. Я — командир машины, головой отвечаю за нее и должен спасти. Что ж будет, если мы вдруг начнем бросать танки? Чем тогда погоним фашиста? Нет! Не бы­вать такому.

Может, я загляну ночью к тебе, чтоб посмотреть в глава и попрощаться.

10 октября 1941 года.
Иван Колосов».

«…Мы медленно движемся проселками, опушками и лес­ными дорогами. Сегодня встретили полуроту наших по главе с тощим, почерневшим капитаном. Они из окружен­ной армии…

— Давайте с нами проби­ваться, все веселей! — угова­ривали они.

А танк? Чем фашиста назад гнать будем? Может, телегой? — обиделся Вася.

Через час мы нарвались на огромную колонну гитлеров­цев. Они не сразу заметили красную заезду на нашем тан­ке, а когда заметили, было поздно. Мы давили их на ско­рости, Вася косил из пуле­мета.

— Иван Сидорович! Давай еще раз по ним пройдемся! — попросил он.

Я развернул танк, и понес­лись назад. Василий припал к пулемету.

Гитлеровцы опомнились. Я видел, как, взбрыкивая в воздухе, летели их гранаты-толкуши, слышал глухие взрывы.

Валились в грязь солдаты в зеленых шинелях. В прах раз­веивалась их мечта — проша­гать по улицам Москвы. Не вышло!

Не выйдет! Вот-вот на­ступит час, когда мы попрем подлого врага с нашей святой земли! Жди этого часа, Варя!

12 октября 1941 года».

«…Милая Варенька! Снова пишу тебе. Может, и не су­ждено нам скоро встретиться, но письмо я опущу в первой же деревне, не занятой фаши­стами. Сегодня на солнцевосходе расстреляли и растопта­ли колонну вражеских авто­машин. На предельной скоро­сти ворвались в большую де­ревню. Удивление, радость видели мы на лицах женщин. Какой-то белый-белый старик сорвал шапку, перекрестился и поднес эту овчинную шапку к глазам: знать, заплакал.

В другой деревне — с бере­зами у обочины — случилось необычное. Навстречу нам ка­тил вороной «опель-капитан». Поздно спохватилось высокое начальство. Поджарый гене­рал с витыми погонами и при очках, согнувшись, прыгнул через канаву, в тут заговорил Васин пулемет…

В этот день мы с Василием впервые поели. Старый лес­ник принес нам ковригу хле­ба и немного уже заржавев­шего сала. Когда Василий брал кусок черствого, но уди­вительно вкусного хлеба, замешенного на толченой ­картошке, рука его тряслась, а на этой, черной от копоти, руке его прыгали слова, нако­лотые синим: «Зоя. На всю жизнь».

— Жена? — спросил я.

— Ага-а…

— Красивая?

Загудит наш праздник, Варюха! Да еще как загудит!

16 октября, 1941 год».

«Здравствуй, моя Варя!

Нет, не встретимся мы с тобой.

Вчера мы в полдень гро­мили еще одну гитлеровскую колонну, Фашистский снаряд пробил боковую броню и разорвался внутри. Пока уво­дил я машину в лес. Василий умер. Рана моя жестока.

Похоронил я Василия Орло­ва в березовой роще. В ней было светло. Василий умер, не успев сказать мне ни еди­ного слова, ничего не передал своей красивой Зое и белово­лосой Машеньке, похожей на одуванчик в пуху.

Вот так из трех танкистов остался один.

В сутемени въехал я в лес. Ночь прошла в муках, по­теряно много крови. Сейчас почему-то боль, прожигаю­щая всю грудь, улеглась и на душе тихо.

Очень обидно, что мы не все сделали. Но мы сделали все, что смогли. Наши това­рищи погонят врага, который не должен ходить по нашим нолям и лесам.

Никогда я бы прожил бы жизнь так, если бы не ты, Ва­ря. Ты помогала мне всегда: на Халхин-Голе и здесь. На­верное, все-таки, кто любит, тот добрее к людям. Спасибо тебе, родная! Человек старе­ет, в небо вечно молодое, как твои глаза, в которые только смотреть да любоваться. Они никогда не постареют, не по­блекнут.

Пройдет время, люди зале­чат раны, люди построят но­вые города. вырастят новые сады. Наступит другая жизнь, другие песни будут петь. Но никогда не забывайте песню про нас, про трех танкистов.

У тебя будут расти краси­вые дети, ты еще будешь лю­бить.

А я счастлив, что ухожу от вас с великой любовью к тебе.

Твой Иван Колосов.
25 октября 1941 г.».

+

Нынче по осени лесник Сте­пан Завьялов нашел танк.

Танк стоял в далеком от се­лений бору-верещатнике. По всему бору буйно цвел ястре­бец, прозванный с древних времен в этих краях «нечуй-ветром». Большие золотисто- желтые корзинки ястребца из­давали грустный, прощаль­ный запах. Танк стоял под вековой елью, прикрывшей его почти до земли густыми лапами-ветвями, будто пряча от дождей, ветров и человече­ских глаз. Даже в пяти шагах не заметить…

То был многострадальный «БТ» с номером 12. Три вмя­тины на лобовой броне — след гитлеровских снарядов, и ды­ра на боку башни. Люк плот­но задраен, остались три сна­ряда от навеки замолчавшей пушки… У рычагов — останки командира танка, револьвер с одним патроном в барабане, планшет, а в нем… карта и письма младшего лейтенанта Ивана Колосова. С пожелтев­шей фотографии на нас вни­мательно смотрела больше­глазая девушка, будто с уко­ром хотела спросить: ну за­чем вам наши тайны?

Нам казалось, что эти гла­за — цвета меда из разнотра­вья, прозрачные…

На оборотной стороне фото­графии коротко: «Варвара Журавлева, д. Ивановка, май 1938 года».

+

В янтарный полдень одного из дней «бабьего лета» уста­лые кони вынесли нас к Ива­новке.

Дремотно-первобытный по­кой властвовал в пустующих нолях. Молочная паутина, ро­зовая от щедрых прощаль­ных лучей солнца, плыла в умиротворенной синеве. По суходолам по второй раз за­цветала полынь.

На месте Ивановки, где ко­гда-то стояли еловые дома, где белыми июльскими вече­рами страдала гармонь, те­перь тишина. Деревни нет. Лишь две ветлы, поседевшие от горя и одиночества, обва­лись ветвями, храня бываль­щину о погибшей деревне и ее людях. Одинокие, стареющие, доживающие свой долгий век, они помнили золотое время, когда под ними собирались многолюдные хороводы…

А что, собственно, ищем мы? Варю Журавлеву, кото­рой уже за пятьдесят? Что скажет она? Может, и было у них с Иваном Колосовым две-три лунных предвоенных но­чи! Может, любовь прошла те­нью по лугу, может, стала вешней водой? Пятьдесят лет? Если и жива Варя Жу­равлева, то у нее муж и дети. Может, скажет нам: «Ваня Колосов? Что-то не помню… Ах, да! Был такой перед войной, даже прово­жал… Не помню: где он дел­ся за войну. Многие деревен­ские не вернулись!»

Не знаю, что мы делали бы дальше, если б не старик, складывавший в омет сено.

Был старик седобород, худ, на плечах цветастая рубаха. На кривых ногах — ссохшиеся рыжие сапоги.

Как же, старожил Федот Иванович хорошо знает Варвару Журавлеву. Вон, за рекой, поселок, там и живет она теперь. Бригадирствует. Чего замуж не выходила? Да, девкой она славилась на всю округу, многим отказывала, все ровню ждала. Да так и не дождалась. Живет одна.

— Ивана Колосова? Ну как же не знать мне его, — взды­хает старик. — Парнишкой все коров пас. Бывало, на ду­хов лень его товарищи с гар­монью по улице гуляют, а Ванюша пасет. А ведь вышел и люди, командиром стал. Да жаль: сгинул за войну. — Гла­за старика влажнеют, худые и п ап вздрагивают: — Мой Петька тоже не возвратился. Дружок Ванюшки был… А вот отец Ванюшки — Сидор Колосов только нонче по вес­не помер. Они, ивановские, в наш поселок перебрались. Красиво и тихо помер. Перед смертью попросил сельчан поднять его на подушке и ок­на все раскрыть. А сам при всех тихим голоском запел, как по Дону гулял казак мо­лодой… Так и умер с пес­ней. Очень всех удивил. Я-то знал, отчего старик пе­ред кончиной про Дон и каза­ка пел… Ванюшка его любил эту песню! Знать, сына вспом­нил! Один он был у него…

Дом Варвары Журавлевой стоял па солнцегреве, на взлобке. Чародейный узор на­личников оплел окна. Под ни­ми доцветали пышные геор­гины.

Да, не такую женщину со­бирались мы встретить. Бабье очарование чувствовалось во всем: в легком стане, в густом загаре сухой кожи, в грустно­ватом взгляде, моложавом ли­це, привыкшем к полевым ветрам, и даже в сухих, мозо­листых руках. Во всем еще хранился прочный запас кра­соты молодых, прошедших лет. Платье из ситца сшито в талию, но так, чтобы не стес­няло в движениях. Простень­кие бусы, изящно собранные из ракушек тихой речушки Девицы, дважды обвили шею. Казалось, что потрескавшиеся губы хранят привкус сена. И только глаза невозможно было распознать: в них уже теплились сумерки летнего ве­чера.

Без обиняков попросили рассказать о себе. Улыбну­лась: пожалуйста, если надо. Рассказывала не спеша, об­стоятельно. Обыкновенная женская доля, какие через дом на Смоленщине или на Калининщине…

— Простите, но нам очень нужно знать: почему вы не замужем?

— Ждала красивого, умно­го… да так и не дождалась.

— А ведь не то говорите, Варвара Петровна…— тихо сказал я.

— Совсем не то, — в раз­думье ответила она и подо­шла к окну.

Свет вечерней зари багря­ными бликами рассыпался в ее волосах, в глазах дробятся жаркие искорки.

— Варвара Петровна, при­мите от того человека письма. Шли они почти тридцать лет… Если вы будете у нас на Смо­ленщине, то у одной из дорог увидите на постаменте танк. Так помните: это танк Ивана Колосова.

с. Ключики
Сычевского района

Tags: Вяземский котел, Правда, танки