Опричник кто такой

Кто такие опричники и откуда они взялись?

Опричнина и опричники – эти слова обрели зловещий оттенок чего-то страшного и неприятного в истории России. Что тогда, что сейчас, люди делятся на два лагеря: одни во всё горло кричат об опричнине как о самой печальной странице из жизни государства и результатом помешательства правителя. Другие же напротив, утверждают, что такое правление царя было вполне ожидаемым и даже вывело Россию на новый уровень, дав возможности для лучшей жизни.

Кто такие эти опричники и зачем они были нужны?

Ответ довольно прост – приближенные царя Ивана Грозного. Само слово «опричник» несет в себе значение «особый, выделяющийся». Именно так это и было, ведь кого попало в помощники к царю не возьмут. Опричники занимались тем, что охраняли покой царя и в общем смысле слова, были привилегированными гвардейцами.

Опричник

Царь Иван Грозный имел план о создании «Избранной тысячи». Такая военная реформа подразумевала создание отдельного подразделения, в которое входили бы потомки княжеских и царских семей. «Избранные» назначались главнокомандующими и полководцами, то есть, в их обязанности входило ведение военных дел и руководство армией.

Темные всадники Российского государства

Страх людей перед опричниками легко можно объяснить. Помощники царя носили длинные балахоны или мантии чёрного цвета, что уже нагнетало жути. Ездили опричники на конях, что делало их похожими на настоящих всадников из старых легенд.

Бытует мнение, что опричники на шеях носили собачьи головы, которые иногда надевали и лошадям. В руках у них всегда были мётлы на кнутовище.

Зрелище не из приятных, конечно же. Но были ли головы и мётлы настоящими, или это всего-навсего метафора, доподлинно неизвестно. О приближенных царя говорили, что собачьи головы – символ бесстрашия, якобы они будут всех кусать и пугать. А мётлы нужны чтобы убирать весь «мусор» в стране.

Свирепые опричники могли творить абсолютный беспредел. Сам царь, под чьим руководством они находились, не предпринимал попыток остановить их. Напротив, бесчинства происходили именно в угоду и по приказу Грозного.

Главные опричники

Среди всех имен опричников стоит упомянуть как минимум два – Малюту Скуратова и Афанасия Вяземского. Первый был главным помощником Ивана Грозного, способный на любые преступления в угоду власти. Сейчас его имя стало нарицательным: так называют самых вредных и опасных хулиганов и палачей.

Прозвище «Малюта» он скорее всего получил благодаря своему невысокому росту, который тем ни менее, не мешал Скуратову пугать жителей страны. Вокруг его имени даже слагались легенды.

Одна из которых гласила, что Малюта утопил Марию Долгорукую, жену Ивана Грозного (по его же собственному приказу). Точных сведений об этой истории нет, но народ, зная Малюту Скуратова и его преданность царю, охотно верил в реальность происшествия.

Еще одним верным слугой Грозного был Афанасий Вяземский, также не отличавшийся широтой и чистотой души. Он был не только приближённым, но и якобы другом Грозного. Общение их было настолько тесным, что царь принимал лекарства, принесённые Вяземским. Но характер интригана дал о себе знать. Афанасий Вяземский был вовлечен в довольно запутанную историю. Его обвини в намерении предать царя, за что он жестоко поплатился. Смерть его наступила во время допроса с пытками.

Опричник

У этого термина существуют и другие значения, см. Опричник (значения). Николай Васильевич Неврев, картина Опричники.

Опри́чник — человек, состоящий в рядах опричного войска, то есть гвардии, созданной Иваном Грозным в рамках его политической реформы в 1565 году. Опричник более поздний термин. Во времена Ивана Грозного опричников называли «государевыми людьми».

По сословному составу опричники были разнородной массой, в которой числились князья, бояре и дворяне. Признаком службы опричника были собачья голова и метла, символизировавшие решимость «выгрызть и вымести измену». Опричники отрекались от своих семей и приносили царю клятву в верности, обещая, в частности, жить отдельно от «земских» людей. Наиболее известными опричниками были дворянин Малюта Скуратов, боярин Алексей Басманов, князь Афанасий Вяземский. Исключительно дворянский состав опричнины (как титулованной, так и нетитулованной) и принесение личной присяги главе конгрегации позволяет говорить об опричнине как об орденском образовании — военно-монашеском или военно-политическом Ордене Опричников.

Опричники одевались в чёрную одежду, подобную монашеской. Распространено мнение, что опричники имели особые знаки отличия, к их сёдлам прикреплялись мрачные символы эпохи: метла — чтобы выметать измену, и собачья голова — чтобы вынюхивать и выгрызать измену . Тем не менее наличие собачьей головы упоминают не все современники, а «метла» таковой могла и не являться. Так, Штаден пишет: «опричные должны были носить черные кафтаны и шапки и у колчана, куда прятались стрелы, что-то вроде кисти или метлы, привязанной к палке. По этому узнавали опричников».

Древнерусское слово «опричь» (наречие и предлог), согласно словарю Даля, означает: «Вне, окроме, снаружи, за пределами чего». Отсюда «опричный» — «отдельный, выделенный, особый».

Известные опричники

Опричник. Гравюра XVII века.

  • Михаил Богуславский
  • Скуратов-Бельский Григорий Лукьянович (Малюта Скуратов)
  • Глинский Иван Михайлович
  • Князь Вяземский Афанасий Иванович
  • Колычев-Умный Василий Иванович
  • Князь Тулупов Борис Давыдович
  • Баженов Роман Анатольевич
  • Алексей Данилович Басманов
  • Федор Алексеевич Басманов
  • Бренеров Владимир Альбертович
  • Григорий Григорьевич Грязной
  • Василий Григорьевич Грязной
  • Зюзин Василий Григорьевич
  • Григорьев Петр
  • Киндырев Воин Васильевич
  • Бельский Богдан Яковлевич
  • Князь Городетцкий Иван Сеитович
  • Князь Тулупов Иван Владимирович
  • Колычев Григорий Григорьевич
  • Суворов Постник
  • Князь Козловский Юрий Семенович
  • Князь Козловский Иван Семенович
  • Воейков Баим Васильевич
  • Демьянов Афанасий
  • Колычев Игнатий Федорович
  • Сулеш Артаков (иногда — Сартаков)
  • Волков Федор Ильич
  • Татищев Игнатий Петрович
  • Воейков Матвей Васильевич
  • Колычев Матвей Третьяков сын Лошаков
  • Осорьин Тимофей Суботин
  • Извеков Гневаш Яковлевич
  • Панин Фома Меншого (Панкратьева)
  • Панин Федор Меншого (Панкратьева)
  • Годунов Борис Федорович
  • Колычев Венедикт Борисович
  • Годунов Яков Афанасьевич
  • Канчеев Микита Кутлуков
  • Благой Борис Веригин
  • Воейков Иван Васильевич
  • Бельский Верига Третьяков
  • Бельский Григорий Нежданов
  • Елчанинов Иван
  • Елчанинов Федор
  • Благой Владимир Веригин, сын боярский
  • Михеев Таврило — дьяк
  • Иванов Стахей
  • Овцын Юрий Дмитриевич
  • Тулупов Андрей Владимирович
  • Канчеев Степан Кутлуков
  • Канчеев Федор Кутлуков
  • Панин Дмитрий Матвеевич
  • Безобразов Андрей Васильевич
  • Панин Сенка Матвеевич
  • Бунаков Никита Богданович
  • Князь Тулупов Никита Владимирович
  • Овцын Василии Семенович
  • Благой Иван Шемякин
  • Ехновецкий Петр Дмитриевич
  • Благой Елизарей Шемякин
  • Елчанинов Григорий, сын боярский
  • Бельский Булгак Данилович
  • Головленков Иван Васильевич
  • Скобельцын Иван Матвеевич
  • Безобразов Истома Осипович
  • Воейков Петрок Мамышев
  • Елчанинов Данило
  • Бельский Давыд Нежданов
  • Бутиков Федор Петрович
  • Мокеев Неустрой
  • Мокеев Савин
  • Елчанинов Афанасий Афанасьевич
  • Головленков Афанасий Васильевич
  • Овцын Григорий Семенович
  • Овцын Михайло Семенович
  • Невежин Иван Федорович
  • Безобразов Григорий Никифорович
  • Бельский Иван Богданович
  • Канчеев Воин Кутлуков
  • Клешнин Федор Веригин
  • Клешнин Андрей Веригин
  • Бунаков Богдан Дмитриевич
  • Милославский Владимир Рудаков
  • Кокорев Тимофей Иванович
  • Хрипунов Тимофей Меншого
  • Панин Андрей Меншого
  • Лабутин Безсон
  • Милославский Андрей Рудаков
  • Милославский Федор Васильевич
  • Безобразов Семен Владимирович
  • Благой Яков Поздняков
  • Воейков Иван Борисович
  • Воейков Федко Булгаков
  • Осорьин Иван Иванович
  • Вахрамеев Образец Семенович
  • Воейков Игнашка Звягин
  • Култашов Черемисинко Иванов
  • Михайлов Ерш
  • Хворостинин Дмитрий Иванович
  • Безнин, Михаил Андреевич
  • Генрих Штаден

Опричник в русской культуре

  • И. И. Лажечникову принадлежит трагедия «Опричник».
  • В 1870—1872 годах П. И. Чайковский написал оперу «Опричник» на сюжет трагедии И. И. Лажечникова.
  • Опричники — действующие лица многих литературных произведений (в том числе поэмы «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» М. Ю. Лермонтова, романа «Князь Серебряный» А. К. Толстого), опер («Царская невеста» Н. А. Римского-Корсакова), кинофильмов («Иван Грозный» С. М. Эйзенштейна, «Царь» П. С. Лунгина).
  • Российский писатель Владимир Сорокин в 2006 году написал повесть «День опричника».
  • Открытый в 2008 году в Москве М. В. Леонтьевым ресторан старорусской кухни «Опричник» стал местом действия одной из политических акций арт-группы «Война»: участники акции заварили металлическими листами вход в ресторан, объясняя это как борьбу с «символом новой, путинской опричнины».

Опричники

3 февраля 1565 года Иван Грозный подписал указ об опричнине, открыв тем самым одну из наиболее мрачных страниц отечественной истории. Изначально этим довольно безобидным термином называли часть государственных земель, находившихся в непосредственном управлении царя.

Цели опричнины

Выглядели опричники довольно жутко: они облачались в темные одеяния, подобные монашеским рясам, а на шеях их коней болтались отрубленные собачьи головы. Другим «фирменным знаком» преданных слуг Ивана Грозного стали метлы, закрепленные на кнутовище. Подобная символика не была случайной: голова пса символизировала собачью преданность государю и способность хорошенько «покусать» всех неугодных ему подданных, метафорическая метла же должна была вымести из избы под названием «Русь» ненужный сор.

Опричник царя. Малюта Скуратов

Имя этого человека стало нарицательным: так до сих пор зачастую называют самых отпетых негодяев. Малюта Скуратов считался главным опричником Ивана Грозного, самым верным его прислужником, способным совершить любые злодеяния на радость царю-батюшке. Настоящее имя знаменитого душегуба — Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. Нежным же прозвищем «Малюта», согласно одной из выдвигаемых историками версий, он был награжден за невысокий рост.

Иван Грозный и Малюта Скуратов. (wikipedia.org)

Немец Генрих Штаден, волею судеб ставший одним из опричников Ивана Грозного, довольно нелестно отзывался в воспоминаниях как о государственном строе в целом, так и Малюте в частности. «Этот был первым в курятнике», — так писал иностранец о Скуратове.

Опричник Афанасий Вяземский

После конфликта царя с протопопом Сильвестром и окольничьим Алексеем Адашевым и падения авторитета «Избранной рады», Вяземский быстро вошел в доверие к Грозному. Афанасий стал настолько близок Ивану IV, что последний соглашался принимать медикаменты исключительно из его рук. Однако музыка играла недолго: Вяземский вскоре оказался в центре придворных интриг. В 1570 году его обвинили в предательстве и нещадно пытали. Именно во время жестоких экзекуций вчерашний опричник и скончался.

Опричники Ивана. Алексей и Федор Басмановы

Для некоторых «государевых людей» опричнина стала семейным делом. Например, Алексей Басманов и его сын Фёдор сообща трудились на благо Ивана Васильевича. Согласно мемуарам упомянутого Генриха Штадена, Грозный и вовсе «предавался разврату» с младшим Басмановым. Доподлинно неизвестно, всем ли словам немца можно верить, однако свидетельство остается свидетельством, поэтому игнорировать подобные показания нельзя.

Иван Грозный. (wikipedia.org)

Мнения других современников о Басмановых также были довольно своеобразными. Например, Андрей Курбский, которого принято считать одним из первых русских эмигрантов, называл Алексея «маньяком и погубителем как самого себя, так и Святорусской земли».

Опричник царя. Василий Грязной

«Из грязи в князи» — именно по этому общеизвестному принципу развивалась карьера Грязного. По словам самого царя, Василий был «мало что не в псарях» у князя Пенинского в провинциальном Алексине. Однако Грязному удивительно повезло: городок вошёл в опричные владения Ивана IV, и бывший слуга низшего ранга смог поступить на государеву службу.

Опричник. (regnum.ru)

С тех пор дела Василия Грязного пошли в гору. Он стал одним из любимейших опричников Грозного и начал творить беззаконие вместе со Скуратовым и Вяземским. Но и к Грязному Иван Васильевич довольно быстро потерял интерес: когда бывший приближённый оказался в плену, царь даже не стал его выкупать.

Опричная символика

По свидетельству Таубе и Крузе, Иван Грозный повелел каждому воину-опричнику иметь в конном строю два атрибута, выделявших его из массы прочих служилых людей «по отечеству». Всем им полагалось подвесить «собачьи головы на шее у лошади и метлу на кнутовище. Это обозначает, что они сперва кусают, как собаки, а затем выметают всё лишнее из страны»{5}. Им вторит Штаден: «…опричные должны были носить чёрные кафтаны и шапки и у колчана, куда прятались стрелы, что-то вроде кисти или метлы, привязанной к палке»{6}. Очевидец, наблюдавший в мае 1570 года движение государева поезда по столичным улицам, запомнил весьма колоритную деталь: на шее коня венценосца была подвешена пёсья голова из серебра, зубы которой клацали от каждого удара копыт о мостовую. Кроме того, на груди одного из опричных командиров, сопровождавшего в тот день монарха, висела свежеотрубленная голова большой английской собаки{7}. Позднее автор Пискарёвского летописца описывал опричного воина: «А ходиша и ездиша в черном <царь> и все люди опришницы, а в саадацех помяла»{8}. Толкование столь нетривиальных атрибутов снаряжения опричника, как пёсья голова и метла, предложенное иноземными наёмниками Грозного, не встретило серьёзных возражений у большинства отечественных исследователей XIX–XX столетий. Между тем подобная интерпретация скорее демонстрирует явно «функциональное» восприятие окружающей действительности самими Таубе и Крузе, нежели проясняет подлинный сакральный смысл этих предметов, придаваемый им первым русским царём и его подданными.

Вполне обычное для протестантской ментальности рационалистическое объяснение особенностей внешнего облика царских «кромешников», данное немцами Таубе и Крузе, оставляет учёным широкие возможности для собственных гипотез на эту тему. Так, остроумную версию символического значения собачьей головы, помела и чёрного платья опричников предложила американская исследовательница П. Хант. Проанализировав письменные тексты и иконографические памятники эпохи Грозного, она пришла к выводу о том, что представления «тирана Васильевича» о харизме царского служения сформировались под весьма сильным влиянием учения христианского философа V или начала VI века Псевдодионисия Ареопагита о Премудрости Божией, в согласии с которым особа государя уподоблялась или даже прямо отождествлялась и с самим Божественным Логосом и Премудростью — Христом, и с предводителем небесного воинства — архангелом Михаилом. Средством «практической» реализации этих представлений стало юродство с его зеркально перевёрнутыми нормами поведения, добровольно принятыми на себя первым московским царём. Одним из последствий подобных изощрённых теологических построений явилось создание сложной системы символов-прообразов, связанных с опричниками, которые, по мнению исследовательницы, «как орудие „грозы“ царя… были служителями архангела Михаила в священной битве»: «Во время налётов они, как и Михаил — Ангел Смерти, доставляли грешников в ад (до Страшного суда). <…> К тому же, когда опричники знакомили грешника с его грехом и показывали скрытые „советы сердечные“ перед Страшным судом, они действовали как юродивые, а также как слуги архангела. Когда Иван IV снабдил их вениками, он явно сопоставлял суд с активным юродством». В данном контексте пёсьи головы, привязанные к коням опричных воинов, символизировали и собственно суд, и осквернение опальных, которые «как собаки» злословили о монархе, и, наконец, «юродское» самоосквернение царских слуг. Между тем «самоуничижение опричников выходило за рамки их отождествления с собаками или даже с „сором всего мира“: в дьявольских одеяниях они выдавали себя за „изгоев“ Божьего мира, показывая космический ритуальный смысл добровольной ссылки Ивана IV из Москвы непосредственно перед опричниной». Участвуя в инфернальном маскараде, более походившем, по тонкому наблюдению исследовательницы, на «провокационное богохульство», «кромешники» демонстрировали крайнее унижение, мистически наполнявшее их сакральной архангельской силой. Поэтому, заключает Хант, «и одеяния опричников, и головы собак являлись символами противоречия, присущего юродству: принимая участие в разнузданных карнавальных „забавах“ в облике, противоположном их действительной природе, они инсценировали „таинство“ „скрытой премудрости“ Бога»{9}.

В Библии образ собаки двойствен. С одной стороны, она предстает нечистым животным (Мф. 7:6, 15, 26; Мр. 7:27), которое вместе с «чародеи и блудници, и уб<и>ице, и идолослужителие» и всеми прочими, любящими и творящими «лжу», будет изгнана из рая (Откр. 22:15), а с другой — собака нередко выступает в роли орудия Божия для наказания грешников. Так, пророк Ахия Силомлянин предрёк израильскому царю Иеровоаму кару за вероотступничество: «…умершаго Иеровоамова во граде изъядят пси, и умръшаго на селе изъядят птицы небесныя; сице глагола Господь Бог» (3 Цар. 14:9–11). Вновь подобную угрозу от имени Божия, но теперь уже в адрес царственных идолопоклонников Ахава и Иезавели, повторил пророк Илия Фесвитянин: «Иезавель, рече глаголет Господь, пси снедят ю в первое падение в Израили» (3 Цар. 21:22–24). Наконец, пророк Иеремия возвестил о страшном наказании Богом всего еврейского народа за грех вероотступничества Манассии, царя Иудейского: «И посещу на тех четырми образы, рече Господь: меч — на заклание и псы — на растерзание, и птица небеси и звери земли — на пожрения и расхищение» (Иер. 15:2–14).

В восточнославянском фольклоре отношение к собаке столь же неоднозначно. По широко распространённому убеждению, это животное находилось в близкой связи с нечистой силой. Так, облик чёрного пса часто принимали демоны — например, во время грозы, когда они пытались спастись от «огненных стрел» — молний, пущенных в них Ильёй-пророком (особенно 20 июля, на память святого). Под видом чёрного пса бес предстал в келье перед преподобным Феодосием Печерским. В образе пса человеку нередко являлись чёрт, леший, водяной, русалка, колдун, ведьма, домовой, банник, рижный, кикимора, покойник и любое другое инфернальное существо. В облике живой или издохшей собаки иногда показывался людям клад-оборотень, рассыпавшийся деньгами при ударе наотмашь или указывавший на место их схрона в земле. Наконец, в пса мог быть превращён и самый обыкновенный человек, заколдованный разгневанным лешим или чародеем. Вместе с тем в восточнославянском фольклоре пёс воспринимался и как верный страж домашнего очага, способный предупредить о приближении демонических сил и даже защитить от них. Его лая, наравне с колокольным звоном, страшились не только ведуны и ведьмы, но и сам леший. Более того, собака наделялась даром предсказания будущего: существовал особый способ гадания по тому, как «выет пёс». Образ собаки встречается, например, в русских заговорных текстах «от крови», «на остуду» или «отсушку».

Восприятие пса в средневековой православной культуре весьма разнилось с полуязыческими народными представлениями. Собака фактически причислялась в ней к нечистым созданиям, недостойным, в отличие от кошки, находиться в храме; на её долю выпало лишь пожирать останки людей, лишённых христианского погребения, а также вместе с другими отверженными существами, змеями, мучить грешников в аду.

По Уставу князя Владимира Святославича «о церковных судех», юрисдикции епископов подлежали, среди прочих, и все те лица, кто «скот или псы, или поткы (птиц. — И.К., А.Б.) без великы ноужи въведет, или ино что неподобно церкви подеет»{10}. И доныне храм, куда случайно забежит собака, должен быть закрыт до повторного совершения в нём чина «малого освящения», специально составленного для такого случая{11}.

Современный отечественный историк культуры А. Л. Юрганов считает отрубленную собачью голову в снаряжении опричных слуг Ивана IV зримым подтверждением своей весьма экстравагантной концепции, по которой первый российский царь символически уподоблял своих «ближних слуг» одному из апокалиптических народов — «псоглавцам» или «пёсьим головам». При этом ученый рассматривал кинокефалов не иначе как «светлых» экзекуторов грешников. Между тем весьма красочные описания в православной средневековой книжности и восточнославянском фольклоре собакоголовых людей представляют их существами, принадлежавшими к враждебному инфернальному миру. В апокрифическом Откровении Мефодия Патарского о «последнех летех» упоминались «человекоядцы, нарицаеми песьи главы», подданные языческих царей Гога и Магога — воинственных антагонистов «народа Божьего». Примечательно, что некоторые из союзников и вассалов этих «нечестивых» правителей, выступивших в поход под их знаменами, сами принадлежали к породе кинокефалов: «Гог же бе крылат… а у оного будет шесть крыл, а у оного будет скотячины, а ины буде песьи главы»{12}.

В новозаветном Апокалипсисе Иоанна Богослова повествуется о самой последней в истории попытке сил зла до основания уничтожить церковь Христову: «…егда скончится тисяща лет», дьявол «прельстит» Гога и Магога, а вместе с ними и «языки, сущыя на четырех углех земля». Однако планы богоборцев потерпят крах: по Промыслу Господню «сниде огнь с Небесе… и снеде я (воинство Гога и Магога. — И.К., А.Б.). И диавол, прелщаяй их, въвержен есть в езеро огненное и жупелное, идеже и зверь, и лжепророк и мучени будут день и нощ в веки веком» (Откр. 20:7–10).

Несмотря на то, что кинокефалы ни разу не упоминались в текстах библейских книг, на миниатюрах лицевых (иллюстрированных) Апокалипсисов XVI — первой половины XVII столетия все без исключения подданные Гога и Магога изображены с собачьими головами. И оба нечестивых правителя, и ведомые ими кинокефалы, выступающие исключительно в роли подручников дьявола или Антихриста, разделяют участь, уготованную Богом всем инфернальным существам: в конце концов попадают в ад. Более того, на некоторых иллюстрациях к тексту Откровения Иоанна Богослова псоглавцы изображены поедающими или избивающими людей с нимбами вокруг головы, то есть святых.

Иван Грозный вряд ли отважился бы уподобить опричников апокалиптическим монстрам, подданным «нечестивого» правителя, которые к тому же находились в полном подчинении у Сатаны и выпестованного им «сына погибели» — Антихриста. Ведь если верные слуги московского самодержца — это псоглавцы, то он сам должен был отождествлять себя с язычником Гогом, посмевшим поднять руку на святых и Христову церковь.

Согласно гипотезе А. М. Панченко и Б. А. Успенского, «доктрину наказания», сложившуюся в «политическом богословии» Грозного, «можно выразить с помощью параллелизма: на том свете наказание определяет Бог, а осуществляют Сатана и бесы; на этом свете опалу налагает царь, а карательной практикой занимаются опричники-кромешники во главе с Малютой»{13}.

В третьем послании своему венценосному оппоненту князь А. М. Курбский писал: «…вместо избранных и преподобных мужей, правду ти глаголющих не стыдяся, прескверных паразитов и маньяков поднес тобе, вместо крепких стратигов и стратилатов (то есть военачальников. — И.К., А.Б.) — прегнусодейных и богомерзких Бельских с товарыщи, и вместо храбраго воинства — кромешников, или опришнинцов кровоядных, тмы тмами горших, нежели палачей…»{14} Хорошо известно, что в русских народных говорах термин «кромешники» служит для обозначения всей совокупности нечистых духов, а также созданий, населяющих потусторонний мир{15}. В «Истории о великом князе Московском» Курбский охарактеризовал новое окружение монарха, сменившее деятелей Избранной рады, в ещё более энергичных выражениях: «Царь же, напився от окаянных, со сладостным ласканием смешаннаго, смертоноснаго яду, и сам лукавства, паче же глупости, наполнився… собрав и учинив уже окрест себя яко пресильный и великий полк сотанинский…» Более того, по словам опального вельможи, столь откровенно негативный взгляд на опричное воинство вполне разделял митрополит Филипп Колычёв, который не побоялся из тюремной кельи Тверского Отроча монастыря возвестить Ивану: «Аще… обещаешися покаятися о своих гресех и отгнати от себя оный полк сатанинский, собранный тобою на пагубу християнскую, сиречь кромешников, або апришнинцов нарицаемых, аз… благословлю тя и прощу, и на престол мой… возвращуся. Аще ли же ни, да будеши проклят в сем веце и в будущем и с кромешники твоими кровоядными, и со всеми согласующими тебе во злостях!»{16} Мысли князя Курбского и, быть может, святителя Филиппа о дьявольской природе опричного войска развил их младший современник, русский книжник начала XVII столетия, дьяк Иван Тимофеев Семёнов: «Яко волки ото овец, ненавиденых им (Иваном IV. — И.К., А.Б.), отдели любезныя ему, знамения же на усвоеныя воины тмообразны наложи; вся от главы и до ног в черное одеяние облек, сообразны же одеждам их и коня им своя имети повеле; по всему воя своя вся яко бесоподобны слуги сотвори…»{17} «Кромешниками», в точном значении этого слова, предстают подручники Ивана Грозного и в фольклорном сказании об участи проклятых покойников, которые «плавают по озеру в коробах, обросших мхом, и, не тлея, стонают от лютого мучения»: в одном из вариантов предания в тех гробах вместе с убийцами князя Андрея Боголюбского оказались и «сподвижники Малюты»{18}. Однако процитированные выше тексты отражают взгляд на сподвижников Грозного его опальных подданных, младших современников и даже достаточно отдалённых потомков, но нисколько не проясняют отношения самого венценосца к собственному окружению. А потому до сего дня сохраняет актуальность вопрос: мог ли «тиран Васильевич» сознательно проводить параллель между «апришнинцами» и духами-мучителями, терзавшими грешников в аду?

Действительно, чёрный цвет одежды в сочетании с вороно?й мастью боевых коней «царёвых слуг» вполне мог восприниматься людьми Средневековья как явный намёк на силы, тесно связанные с инфернальным миром{19}. По верованию восточных славян, населявшие его черти или бесы были звероподобными существами чёрного или синего цвета, а сам дьявол часто появлялся в облике чёрного человека огромного роста. К тому же, «знаковому» ряду относится и образ чёрного всадника, олицетворявшего Ночь, из русской сказки «Василиса Прекрасная», который, как известно, прекращал свой путь по лесной чаще, внезапно исчезая у ограды из человеческих костей, выстроенной Бабой-ягой вокруг своей избушки. Притом и отрубленная собачья голова, привязанная к шее лошади, представляла собой двойник настоящего адского пса, поскольку в народной магии голова мёртвого зверя (птицы) всегда выступает в качестве его полноценного заместителя. Считалось, что обладание отрубленной головой давало владельцу власть над умершим, который поневоле обязан был служить и помогать новому хозяину. Более того, если животное умирало неестественной смертью, то оно, как и люди, превращалось в «заложное» существо, сохранявшее способность к активной деятельности и после гибели{20}. Кого же в таком случае сопровождали адские псы?

По свидетельству средневековых апокрифических текстов, в аду обитали не отверженные демонические существа, а светлые «немилостивые», «злии» или «лютые» ангелы, которые исполняли те же функции, что бесы или черти, но подчинялись при этом Богу, а не Сатане. В «Слове о видении святаго апостола Павла» Господь посылал «анггел немилостивых, никако ж милосердья не имущи», чьи «страшни… лица исполни ярости и зуби их преходяще выше устну, очеса же их святяхуся, яко звезда восходяща заутра, и власи главы их… распростерта, и пламень огнен из уст их», исторгать души из тел «неверных» в момент кончины. Другие же «злии» ангелы мучили грешников непосредственно в «темници адьстей». Апостол узрел там «старца, его же… анггели лютии погрузиша… до колену в огненей реце, и волна огнена ударяше в лице, яко буря, и не дадяху ему рещи: „Господи, помилуй мя!“». Затем взору Павла открылась ужасающая картина наказания лицемера: «анггел мученный» отсекал у него, вверженного в огненную реку, огромной «ражженой» (жгучей) бритвой губы и язык. В ином месте преисподней Павел наблюдал, как 12 «аньгел страшны» возлагали на шеи двух девиц-распутниц обжигающие жаром «вериги». Наконец, в широко распространённом в средневековой книжности апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» описываются скорбь и мучения самих адских экзекуторов, ангельская природа которых изнемогала от столь тяжких обязанностей. «И видевъше Пресвятую ангели стрегущии възъпиша вси единеми усты, глаголюще: „Свят, свят, свят еси Боже и ты, Богородице! Благословим тя и Сына Божия родивъшагося от тебе! Яко бо от века не видехом света, и днесь видим свет тебе ради, Богородице!“ И пакы възъпиша вси единемь гласъмь, глаголюще: „Радуйся благодатьная Богородице! Радуйся Просвещение Вечьнаго Света! Радуйся и ты, архистратиже Михаиле (он сопровождал Божию Матерь по преисподней. — И.К., А.Б.)! Моляся Владычице за вьсь мир! Мы бо видимы грешьныя мучащаяся и зело скорбим“. <…> И възъпиша вси единемь гласом, глаголюще: „Добре есте пришьли в тьму сию, да ны видит, како ны есть мука“»{21}.

В народных духовных стихах встречаются те же «не тихие, не смирные, не милосливые» ангелы, хорошо знакомые средневековому читателю по письменным памятникам. Именно их Бог посылает «вынимать» душу у скончавшегося неправедного богача, брата «убогого» христолюбца Лазаря. Точно такую же участь Бог уготовил и грешному Анике-воину:

Сослал Господь по Аникину душу

Двух ангелов, двух архангелов,

И вынули Аникину душу,

Сквозь ребер-костей,

И не честно, не хвально, и не радушно,

Посадили Аникину душу на копие,

И вознесли Аникину душу вельмы высоко?,

И возрынули Аникину душу во тьму глубокб,

В муку вечную, во плящий огонь…{22}

В то же время обитателями преисподней в русских духовных стихах вполне могут оказаться и обыкновенные бесы. О нечистых ангелах ада рассказывается, например, в одном из вариантов стиха «Два брата Лазаря»:

…Но послал тут Господь

Двух исподних духов,

Двух исподних духов —

Грозных ангелов.

Сатанинских духов, сильных нечистей.

Ухватили они душу Лазаря,

Душу Лазаря нечестивого, горделивого

В когти страшные, в когти медные

И внесли её в ад, в пекло смердное…{23}

Двойственность взгляда авторов духовных стихов на «лютых» ангелов, обитателей «геенны огненной», порождает уникальную ситуацию, когда грань между светлым духом и чёртом становится едва различимой, а сам этот художественный образ приобретает способность к поразительной по своей неожиданности и стремительности «знаковой» трансформации.

Для того чтобы понять истинное назначение метлы в снаряжении опричника, необходимо прежде всего уточнить сакральные функции метлы в народной и книжной культурах. Как известно, в славянской традиционной культуре помело или метла, среди прочего, воспринимались в качестве сильнейшего магического предмета-артефакта, использовавшегося для избавления от опасности или очищения от скверны{24}. Кроме того, метла наряду с кочергой, ухватом, лопатой и голиком (веником из голых, лишённых листвы прутьев) принадлежала к атрибутам очага, с которым в славянском язычестве было связано немало магических обрядов. Благодаря этому обстоятельству все перечисленные предметы воспринимались великороссами, украинцами и белорусами не иначе как священные, наделённые к тому же сверхъестественной энергией{25}. При помощи помела или нескольких метёлок сказочный богатырь уничтожает огромное вражеское войско. В сказке о Еруслане Лазаревиче рассказывается, в частности, о чудесном разгроме полчищ князя Данилы Белого: «Он (Еруслан. — И.К., А.Б.)… сходил на сарай, взял две метёлки и выехал погулять с Данилиным войськом. Это всё войсько этими мётлами… и погубил. Без сабли, без тесака всё попленил, без меця и без копья»{26}. Герой другой русской сказки, «Волшебный конь», Иван — крестьянский сын, обманом завладев чудодейственными помелом и клюкой, использует их против захватчиков, посягнувших на его отечество: «…полетел на войско вражее; где помелом махнёт — там улица, где перемахнёт — там с переулочком! В короткое время перебил целые сотни, целые тысячи; а что от смерти уцелело, то зацепил клюкою и живьём приволок в стольный город»{27}. Метафорически переосмыслен образ метлы, истребляющей «силу поганую», в русской былине «Нашествие татар» («Наезжал собака-вор Каин царь…») из собрания П. Н. Рыбникова, где помело предстаёт уже не в качестве волшебного оружия, непосредственно уничтожающего войско противника, а, скорее, как материализованный символ победы над ним:

…Как на тую пору на то времячко

Наехал дядюшка Самсон да сын Манойлович

Со своею дружиной со хороброю,

Как метлой пахнули силу поганую

И убили собаку-вора царя Каина…{28}

Любопытная параллель народному взгляду на помело обнаруживается в Ветхом Завете. В синодальном переводе Книги пророка Исайи на русский язык, восходящем к еврейскому протографу так называемых «полных пророков», упоминается «метла истребительная», коей Господь «выметет» Вавилонскую державу в наказание за пленение «народа Божия» (Ис. 14:22–23). Однако в болгарском переводе этого памятника с греческого, помещённом, например, в Острожской Библии 1581 года, пассаж о помеле отсутствует. Сталкиваясь в подлиннике с термином, как-либо связанным с языческими обрядами, переводчик обычно старался или заменить его максимально нейтральным в вероисповедальном смысле славянским эквивалентом, или совсем исключить из текста.

Отсюда следует, что представление о метле как чудесном оружии, насмерть поражающем врага, сложилось исключительно под воздействием воспоминаний о связанных с ней языческих верованиях и на его формирование никак не повлияла христианская книжность. Иными словами, в традиционной культуре помелу придавалась весьма важная функция очистительного ритуального предмета, способного не только надёжно защитить человека от враждебных злых сил, но и помочь ему одолеть любого противника из инфернального или земного миров. Именно в качестве магического орудия, позволявшего его обладателю с одинаковым успехом сражаться как с демонами, так и с «окаянными» людьми, метла весьма подходила для роли одного из сакральных атрибутов опричного воина. При этом факт использования помела едва ли не с теми же целями православными юродивыми создавал уникальную социопсихологическую ситуацию, когда царские «кровоядцы» с их добровольным отказом от норм общепринятого поведения уподоблялись столь почитаемым на Руси блаженным «похабам», чьи поступки в повседневной жизни, судя по памятникам житийной литературы, отличались изрядной долей экстравагантности. Однако невозможно всерьёз рассматривать опричника в качестве культурно-типологической «реплики», пусть и весьма специфической, Божьего безумца — «юрода»: последние никогда не выступали в амплуа карателей и палачей, удовлетворяясь положением милосердных обличителей человеческих пороков.

При рассмотрении всех символических аксессуаров снаряжения «апришнинцов» в их совокупности возникает совсем иной прообраз государева слуги: светлого ангела-мучителя из древнерусских апокрифов (и отчасти духовных стихов), обитающего в преисподней, единственной задачей которого было безжалостное физическое наказание грешников. В этом контексте вполне можно рассматривать собачью голову как мистический двойник страшного адского пса, а метлу — как священный оберег и мощное магическое оружие для борьбы с бесами и неправедными, преступными людьми. Причём функциональная тождественность Божьего ангела-мучителя и его антипода, инфернального демона-«пекельника», сообщала образу опричного воина соблазнительную двойственность, почти стиравшую и без того чрезвычайно зыбкую границу между светом и тьмой, добром и злом. Точно такая же амбивалентность была свойственна символике собак и медведей, нередко использовавшихся «тираном Васильевичем» для казней опальных подданных и военнопленных. Создавая столь изощрённый знаковый образ «апришнинца»-«кромешника», Иван Грозный явственно продемонстрировал прекрасное знание как «высокой» книжной, так и традиционной народной культуры. В связи с этим отнюдь не случайным кажется интерес московского самодержца к культу архангела Михаила, в честь которого, прикрывшись литературной маской Парфения Уродивого, он составил специальные Канон и молитву «Ангелу грозному и воеводе…». Примечательно, что по воле царственного автора архистратиг небесных сил предстаёт в Каноне лишь в одной из своих ипостасей — «смертного ангела», исторгающего душу в момент смерти{29}. Взгляд средневекового человека на архангела Михаила очень точно передан выдающимся отечественным медиевистом О. А. Добиаш-Рождественской: «Светлое и мрачное чередуется в нём. В нём надежда и угроза. С ним опасно шутить, его нельзя безнаказанно увидеть. С другими святыми легче иметь дело. Его можно ждать в виде пожара с неба, урагана с гор, в виде водяного столба в море… Он почти на границе добра и зла. Борясь за добро, он часто бывает яростен; иногда он бесцельно жесток. Он карает, убивает, сечёт розгами, уносит смерчем, ударяет молнией. Это гневный Бог и святой Сатана. Его больше боятся и чтут, чем любят. Элемент добродушия почти отсутствует в его легенде»{30}. Образ светлого ангела — беспощадного экзекутора грешников — в полной мере соответствовал умонастроению «тирана Васильевича», известного своим почитанием культа «ангела смерти», «грозного воеводы Небесного воинства» архангела Михаила.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

LiveInternetLiveInternet

Малюта Скуратов. Только правда

Он поднялся на вершину опричной пирамиды, его взлет прервала геройская гибель, но в народной памяти он остался душегубом.

Малюта Скуратов – самый известный царский опричник. Он поднялся на вершину опричной пирамиды, его стремительный взлет прервала геройская гибель, но в народной памяти он все равно остался душегубом.

Создание мифа

Имя Малюты Скуратова неотрывно связано с опричниной. Однако сам Малюта в учреждении опричнины никакого участия не принимал, поскольку происходил из худородного рода. Лишь в её три последних года он выдвинулся на одну из первых ролей. Большое значение в исторической судьбе Малюты сыграли иностранцы, побывавшие в России и сами принимавшие участие в карательных экспедициях опричников, – Генрих Штаден, назвавший Малюту «первым в курятнике», и особенно Альберт Шлихтинг, описавший участие Малюты в казнях. Исторические записки этих проходимцев легли в основу мифа о всемогущем палаче Ивана Грозного. Птицы же более высокого полета, как например англичанин Джером Горсей, о Малюте и вовсе не упоминают.

Первое дело

Первое дело Малюты – расследование по земскому заговору в конце 1567 г. Время было опасное – шла Ливонская война, царь готовился к наступлению, а заговорщиков обвиняли в сношениях с поляками. Дознавателем в имение Губин угол во владениях боярина Федорова-Челяднина – предполагаемого организатора боярского заговора – был назначен Скуратов. Там он впервые проявил свои способности, замучил 39 человек – дворовых несчастного боярина и, по всей видимости, получил нужную информацию. Царь заметил ретивого опричника.

Устранение конкурента

Следующим важным поручением Малюты стала расправа с последним удельным князем –двоюродным братом царя Владимиром Старицким. Грозный после боярского заговора везде видел крамолу. До царя дошли слухи, что новгородцы хотят поставить на престол князя Владимира – единственного царского конкурента княжеской крови, но просто так с опасным соперником Иван Васильевич расправиться не смог. Было сфабриковано дело об отравителях – в них записали царского повара Моляву и его сыновей, которые ездили в Нижний Новгород за белорыбицей, когда там находился князь Владимир. Царь вызвал брата в Александровскую слободу. На последней ямской станции перед слободой лагерь Владимира Андреевича был внезапно окружен опричными войсками. В шатер к удельному князю явились опричники Василий Грязной и Малюта Скуратов – знатным боярам царь уже не доверял. Они объявили, что царь считает его не братом, но врагом. Царь побоялся в открытую казнить кровного родственника, поэтому Скуратов и Грязной уговорили князя выпить кубок с ядом

Непокорный митрополит

Расправившись с неугодным князем, царь задумал поход против Новгорода. Чтобы представить это богоугодным делом Грозный решил получить благословение на поход от митрополита Филиппа. Выступивший против опричнины Филипп находился в опале, сосланный в Тверской Отроч монастырь в Старицу. На переговоры с Филиппом был отправлен Малюта. Когда он зашел в келью Филиппа – тот молился.

Малюта обратился к владыке: «Благослови царя идти в Новгород». «Благословляют только добрых на доброе, – отвечал Филипп. – Но делай то, для чего ты послан; не обманывай меня, испрашивая дар Божий». Поняв, что уговорить митрополита не сможет, Скуратов бросился на святителя и задушил его подглавием (подушкой). После этого, вышедши из кельи, он сказал игумену и братии, что Филипп умер от угара, и велел похоронить его. Царь рассудил, что на все воля Божья, и наказывать за самоуправство Малюту не стал.

Новгородский разгром

Вопреки распространенному мнению в новгородском разгроме Малюта не участвовал. Сохранился подлинный отчет, или «сказка», Малюты Скуратова: «В ноугороцкой посылке Малюта отделал 1490 человек (ручным усечением), и с пищали отделано 15 человек». По дороге в Новгород отряд Малюты в Торжке и Твери опричники перебили 500 полочан, выселенных из Полоцка после завоевания города русскими. В тюрьме Торжка содержались 19 пленных татар. Узнав о том, что произошло с полочанами, они решили дорого продать свою жизнь. Едва начались казни, татары напали на Малюту и ножами исполосовали ему живот, так что «из него выпали внутренности». Татар расстреляли из пищалей. Будучи тяжело ранен, Скуратов не мог дальше руководить экзекуциями. Следовательно, его отчет касался исключительно начального этапа экспедиции, на пространстве от Москвы до Твери и Торжка. Но при этом Скуратов перебил больше народа, чем царь во время разгрома Новгорода и Пскова.

Браки по расчету

Неправильно видеть в Малюте одного лишь толкового палача. Он был хитрым и расчетливым придворным. После своего возвышения он выдал своих дочерей за представителей знатнейших фамилий. Одна дочь Скуратова стала женой князя Глинского, другая – Дмитрия Шуйского, брата царя Василия Шуйского. Третья дочь Мария вышла замуж за будущего царя Бориса Годунова и сама стала царицей.

Закат опричнины и смерть Малюты

Однако опричный режим долго не продержался, в 1571 году крымский хан Девлет-Гирей дошел до Москвы и сжег ее. Опричное войско не смогло защитить столицу. Царь в гневе казнил многих опричных воевод. Положение немного исправилось в следующем году, когда земское войско нанесло серьезное поражение крымчакам в битве при Молодях. В том же году опричное войско было распущено. Однако опричникам был дан шанс реабилитироваться, их отправили на штурм крепости Вейсенштейн, в которой засели шведы. В этом походе Малюта не получил, как прежде, места дворового воеводы.

1 января 1573 г. несколько думных дворян, в их числе Скуратов и Грязной, были посланы в проломы крепости на приступ. Обычно воеводы щадили дворян и составляли штурмовые колонны из боярских холопов и стрельцов. Скорее всего дворяне сами напросились на опасную службу, чтобы доказать свою преданность. Малюта был убит на приступе. Царь велел похоронить своего палача в Иосифо-Волоцком монастыре и пожертвовал на его помин немаленькую сумму – 150 рублей. Однако в памяти народной Малюта остался в первую очередь душегубом.