Дедовщина в афгане

Я в этой книге шибко о боях не пишу. В боях ничего интересного нет. Мы стреляем, в нас стреляют. Мертвые падают, раненые орут. Все как обычно.

Публикуем очередную часть воспоминаний Ивана Иванова о войне в Афганистане. Он написал все так, как виделось ему самому – отдельному солдату из отдельного подразделения ВДВ. Предыдущую часть смотрите .

Вообще солдатская жизнь курка в Афгане делилась на 2 части. Жизнь в расположении и жизнь на боевых. В части было тяжело морально и муторно, холодно и голодно. Ни одной секунды не было покоя, гоняли по делу и без дела, построения были почти каждый час. Если у солдата выдавалась свободные полчаса, командиры обязательно их тут же заполняли работой или очередной чисткой оружия. Куда – то сквозануть, где – то расслабиться у молодого бойца Курка не получалось. Да и дембеля особо никуда отлучиться не могли. Нас пересчитывали как цыплят чуть ли не ежечасно. Я лично видел, как исчезнувшего пару раз, минут на десять, из поля зрения ротных командиров молодого солдата просто привязали верёвкой к другому, менее бегающему солдату. Делалось это во имя «искренней заботы о солдате». На самом деле, исполнялись приказы сверху. Наверху понимали, что если позволить солдату немного самостоятельности и вольности, он просто пошлёт всех с этой войной куда подальше.

Ещё одному солдату, укравшему и съевшему с голодухи из столовой курицу, предназначенную командиру полка, на шею привязали ещё одну сырую, мороженую курицу и он неделю с ней жил. Курица тухла и воняла. Снять было нельзя, грозили расстрелом или тюрьмой. Раньше я думал, что такое мерзкое наказание могут придумать только фашисты в концлагере. Голодный человек с курицей на шее, которую нельзя снять и съесть.

Кто-то не добежал ночью до туалета, расположенного на другом конце плаца от казарм и наделал прямо на плац. Командир полка приказал построить полк и заставить голыми руками дежурного по плацу убирать наделанное дерьмо. Тот отказался. Полк стоял несколько часов. Без еды, воды и отдыха. Больные дизентерией солдаты стояли и срались в штаны. Больные почками ссались. Дежурный плача убрал всё руками. Это был хороший сержант, но жизнь его уже была сломана. До самого дембеля ему уже было не подняться из чморей. Мы были жестоки в своей стае. Чем он был виноват? Ему «повезло». До дембеля этот сержант не дожил. Он погиб в бою. Погиб как всегда погибали в боях, героически и с автоматом в руках, спасая своё отделение от превосходящих сил противника. Казённая фраза. Попробуйте отдать свою жизнь в девятнадцать лет, за таких же сопливых, едва оперившихся детей, как вы сами. Он смог.

Солдат ломали морально под страхом жестоких расправ. Ломали просто так. Из за личных амбиций. Ломали ежеминутно и ежечасно. Ломали командиры и «братья» старослужащие сослуживцы. Иногда «особо приближённые» к дембелям молодые солдаты издевались по их указке и им в угоду над своим же молодым призывом. Иногда молодых солдат просто заставляли биться между собой. Причем обязательно до крови.

Командир полка знал, что больше половины его солдат больны физически и психологически, и не виноваты в своих проблемах и болезнях. Но он жил в другой обстановке. У него была личная резиденция в коврах и ординарцах. У него был личный повар и личный официант. У него была звезда «Героя Советского Союза», любовница и огромная власть. Он любил солдат по-своему.

Я видел молодых солдат собирающих хлебные корки в офицерской столовой. У них не было ничего. Даже их жизнь принадлежала другим. Командир полка их со своего стола не подкармливал. Наверное, самому мало было.

Хотя, справедливости ради скажу, что однажды человек 15 доходяг которых уже совсем ветром шатало, собрали со всего полка, поместили в медсанбат и 14 дней кормили усиленным пайком. Ну, типа банка сгущёнки дополнительно в день на десятерых и яйцо одно в день вроде давали, и хлебы вместо одного куска два давали. Всё это под присмотром офицера. Если бы не присмотр, подкормку бы у доходяг отобрали. Главное, что они ели и у них еду не отбирали. В роте старослужащие иной раз или отберут половину пайки, или просто есть не дадут. Типа наказан, сегодня не ешь или ешь, но половину. Наказывали часто и за любую провинность. Когда доходягам выдали зарплату, ночью пришли дембеля и отобрали её. Всё одно вас, говорят, кормят, не сдохнете. А один доходной с комендантского взвода был, так его заставляли это яйцо дополнительное прятать и ночью дембелям отдавать. Не отдаст – били.

Первые пять дней парни просто лежали им даже еду в палату носили, по немного, чтобы не померли от «обилия» еды — то. Потом медленно их стали выводить во двор. Они ходили как тени. Через ещё пять дней они уже смогли даже помогать в медсанбате по хозяйству. Один из них, помирающих от «великой заботы партии и правительства» был с моей роты, моего призыва. Как мы ему завидовали. Человек смог поесть и отдохнуть. Хотя мог и сдохнуть от истощения. Палка о двух концах. Таких доходных много было. Этим «повезло». Когда его в медсанбат уводили, он уже только напоминал живого человека, так, полутруп. Все силы у него уже были войне отданы.

Он потом рассказывал, как первый раз, окрепнув, вышел на улицу. Стою, говорит, шатает меня от слабости. Апатия полная. То ли выживет организм, то ли умрёт. Вдруг говорит слышу… музыка: Пугачёва песню поёт. «Миллион алых роз». Тут, говорит и понял, жить надо. Так потихоньку говорит, под музыку Аллы Пугачёвой и выжил.

Тогда какая–то умная голова часто музыку включала по громкоговорителю в полку.

А Пугачёвой солдатское спасибо. Одного из нас она реально от смерти в Афгане спасла. Парень потом окреп. Медаль «За Отвагу» получил. Раненый от моджахедов отбивался.

Добивали вопросы некоторых замполитов и офицеров типа «как служба, жалобы есть». Кто тебе чего скажет. Будешь жаловаться, и говорить правду будешь «стукач». Пробурчишь в ответ «нормально» и думаешь, ссука, шакал, чё, сам не видишь как дела. Подыхаем потихоньку, со стонами в кулак. «Отец родной» в сторону отвалит и потом пишет в мемуарах, что постоянно интересовался бытом солдатской службы и вообще был опорой подчинённым во всём. Сравнивать офицерскую службу и солдатскую нельзя. Это как жопу с пальцем сравнивать. Я, конечно сам рвался обратно в Афган до самого вывода войск. И на сверхсрочку рапорт писал, только чтобы именно в своей роте «сверчком» служить. А сейчас понимаю, угробил меня Афган. И по здоровью и по психике. Лучше бы его проклятого не было. Ну а большинство «героев боёв» наоборот, в своих «воспоминаниях» считают, что это у них лучшие годы были. Воистину права русская пословица: «кому война, кому мать родна». Опять же, служба у каждого своя была.

По ночам плац то и дело перебегали солдаты. Они бежали сломя голову в туалет. Энурез, больные почки, дизентирия. От холода бегали ссать несколько раз заночь. Лечение было далеко. Для многих оно было недосягаемо. Нахезать на плац было лучше, чем в штаны. Но старались добежать до туалета. Ссать и срать на плацу и у палатки было «западло». За это «чморили».

В палатках зимой, снег, лежащий сверху, от дыхания подтаивал и стекал на верхний ярус коек. Бушлаты и одеяла, которыми укрывались, примерзали к кроватям. Встаёшь и отдираешь одеяло от железяки. Солдаты спали в двойных кальсонах, шапках, мёрзли и расчёсывали укусы вшей. Внизу, возле ржавой самодельной буржуйки кругами стояли сапоги. Буржуйку отключали за полтора часа до подъёма. Спали часов по 5 — 6. Под звуки горна соскакивали, электричества в палатках не было, в темноте, под тусклый свет керосиновой лампы искали скрюченные от холода полусырые сапоги. Одевались скученно, толкаясь, пуская в ход кулаки, тычки и мат.

Каждый солдат утром должен был быть подшитый. Это, сложенная пополам, длинная белая тряпочка, пришиваемая на длинну воротника изнутри куртки. Подшита, она должна была быть белыми нитками. У каждого солдата за подкладкой панамы летом и за козырьком шапки зимой была иголка с чёрной и иголка с белой ниткой. Горе тебе, если нитки или иголки не было. А не было часто по молодости службы. Денег дембеля на это оставляли солдату молодому с получки, не всё иногда забирали. Но молодой солдат эти деньги норовил проесть. Вожделенная банка сгущёнки и пачка обычного печенья. Молодые солдаты спали на верхних ярусах двух этажных кроватей. Чудесным образом пронесённая мимо дембеля сгущёнка и печенье лопались очень тихо под одеялом. Главное, чтобы не поймали. Поймают, позору и избиений не оберёшься. Жрать под одеялом считалось позором. Типа крысятничество. Ага, кто – то молодому чадушке даст это съесть открыто. Хрен тёртый. Этой же банкой в лоб и получишь. Вот и лопали, и не признавались даже между собой. Я, мол, ни в жисть не жрал. Жрали, ещё как жрали.

Короче, деньги проел, подшивы нет, ниток нет, иголки нет. Ну иголку занять можно было. На нитки же и подшивку молодые солдаты часто рвали собственную простыню. Не подшиться тоже нельзя было, чирьяками шея изойдёт. Даже на боевых старались каждое утро подшиваться. Писаря и многие спецы второго года службы (первому не пологалось) в край подшивы, торчащей над воротником, вставляли шнур капельницы. Получался толстенький красивый кантик поверх воротника. Курки так практически не делали. Не до красоты им было, даже на втором году службы. Выжить бы на боевых.

Особым шиком второго года службы считалось надвинуть шапку ушанку и берет на затылок, чтобы чуб торчал. На первом году стриглись почти под ноль. Молодым чубы не положены были.

Я волосы не расчёсывал, они красиво вились, последние полгода вообще не стригся, у меня волосы уши закрывали, я их за уши зачёсывал. Зато чуб был шикарный. Почему не стригся? Хотелось хоть что – то не по уставу иметь. Задолбал меня устав к тому времени. Ремень, свисающий на пах, длинные волосы, не застёгнутый, а запахнутый бушлат, чтобы тело красиво облегал, начёсанную и набитую шапку на затылке, десантные ботинки с высоким голенищем, зашнурованные только до середины, согнутая какарда и бляха ремня, лишняя расстёгнутая верхняя пуговица, поля загнутые у панамы (типа рейнджер ВДВ), чего я ещё неуставного себе мог позволить.

Какарду гнули на втором году службы. Если гнутую какарду обнаруживали у молодого солдата, разгибали её ударом в лоб прямо на солдате. Ещё любили у молодых мерить грудину. Бить в грудь так, чтобы ножка пуговицы вбивалась в грудную клетку, чтобы очень больно было молодому. Потом синяк на полгруди. И сердце навсегда посаженое.

Каждую ночь в небе и над Кабулом летали вереницы трассеров. Ещё вечерами гремели реактивные снаряды, улетаемые в горы. Артиллерийская и автоматная канонада гремела и напрягала. Трассера мы заряжали в магазины через один патрон с простыми пулями. Трассеров не всегда хватало, а ночью в бою, очень удобно видеть, куда пошла твоя очередь. Правда, духи могли тебя так засечь. Для скрытного огня по душманам у нас были магазины с патронами без трассеров.

Часто моджахеды бросали в речки и родники дохлых, раздувшихся трупным смрадом коров. Пить такую воду было нельзя даже с пантацидом, отравишься. Гадили они нам как могли.

Я на втором году службы любил ходить впереди роты метров на 300 -700 разведдозором. Обычно в такой дозор высылали 1 – 2 бойцов, чтобы в случае засады они принимали бой на себя и этим спасали роту. Опасно, конечно очень, зато сам себе голова. Захотел быстрее пошёл, захотел – медленнее, захотел, присел и отдохнул. Когда шёл сильно быстро, командиры злились, рота отставала и растягивалась. Старался идти нормально.

По горам, ледникам и скалам мы шарахались без альпинистского снаряжения. Как мы умудрялись часто не срываться в пропасть. Такие чудеса акробатики выделывали. Иногда срывались.

Помню только вышли в новые горы, полдня не прошли, один солдат в пропасть слетел. Вытащили, стонет. Старшина взял меня и ещё трёх солдат и мы его к броне понесли. Пять человек и один полутруп, сладкий деликатес для любой банды. Дошли, смотрим танки возле речки. А они по нам прямой наводкой. Пока дым зажгли, пока по рации связались. Косые танкисты, никого из нас не убили. Отдали им сорвавшегося чела и обратно пошли. Наши, уже возле кладбища афганского расположились, костёр разожгли. Днём костёр не страшен, главное, чтобы дыма особо не было. По кладбищам своим духи тоже редко стреляли, религия. Мы их могилы тоже не разрушали. Мертвяки нам ничего плохого не сделали. Поели, фляжки в угли поставили, с последней заваркой, а по костру пулемётная очередь. Мы в стороны. Все целы, а чаю кирдык, пробиты фляги. Окопались поближе к могилам. Ночь в жажде. Пить Охота. Утром с прапором во главе уже впятером пошли вниз искать воду. Нашли, набрали, а тут духи. Много. Мы от них, к своим. Бежим, гора лысая пули свистят. Добежали, залегли, ждём. Духи в атаку не идут, затаились. Мы по рации запрашиваем разрешения уничтожить банду. Нельзя, говорят, это не банда, это народная милиция, они, мол, вас самих за банду приняли. Глянули мы друг на друга и впрямь, банда, кто во что одеты и рожи небритые.

Я в этой книге шибко о боях не пишу. В боях ничего интересного нет. Мы стреляем, в нас стреляют. Мертвые падают, раненые орут. Все как обычно.

Однажды на горку вышли, видим внизу дом большой одинокий, люди ящики зелёные несут. Вызвали артиллерию. Первый снаряд перед духами, второй позади. Третий в них, ещё два в дом. Спустились впятером, все мёртвые в доме. Моджахеды с ящиками разбитыми валяются. Документы там были духовские. Что – то взяли, остальное сожгли. Вдруг видим, из одной разрушенной стены тягучая желтая жидкость течёт. Мёд. Пчёл взрывной волной выбило, а мёд с сотами остался. Вкусно было. В каски набрали, несём наверх роте. Смотрим ещё один дом. Маленький, как конура собачья. Вошли. Там старик плачет, девочку к себе прижимает. Прошарили весь дом, нашли патроны. Старшина говорит, пусть живёт, не трогайте. В сундуке нашли монеты старинные и штук двадцать гранаты (фрукты такие). Старик на колени упал, бормочет, руки тянет. Переводчик наш (в каждой роте были солдаты, знающие их язык из нашей Советской средней Азии) ему говорит, мол, не ссы старый, не тронем, а старик не унимается, говорит так быстро и много. Оказалось, что это особые гранаты, на семена оставленные, уникальный сорт, таких больше в мире нет нигде. Внучку заберите, дом сожгите, только фрукты не трогайте. Есть мы хотели очень. Не оставили ему фруктов. Разделили между собой и ночью съели. И вправду, вкусные очень были. Глупые мы были, да и не поверили ему особо. Может и зря.

По приходу с боевых, на следующий день мыли Бронетехнику. Каждый взвод свою. Дембеля сверху сидят, курят, молодые моют. С мылом мыли, каждую щель, каждый каток, каждый трак, каждое колесо. Себя так в бане не мыли, как броню. Зимой холодно мыть было и не высушишься нигде. Так мокрые и ходили. На себе сохли. Броня иногда подводила и ломалась. Однажды мы два часа толкали свой БТР. Большой и шумной толпой. Было весело.

В магазине полка все продукты были дорогие. Даже здесь государство умудрялось на нас наживаться. С тоской вспоминал лимонад по 12 копеек полулитровая бутылка, дешёвое печенье по 11 копеек пачка и соевый Шоколад по 10 копеек большая плитка, в моём маленьком городке в СССР. Как их здесь не хватало. В афгане цены на подобные и иные продуктовые товары, были запредельными Конечно, эти магазины были рассчитаны, в основном на офицеров, но и они были бы рады более дешёвым продуктам. Это дорогое изобилие немудрёных вкусностей при наших в основном 7 рублях солдатской получки, выглядело полным издевательством.

По молодухе дембеля прочухали, что я очень начитанный. Заставили писать всем характеристики на дембель. Типа ты книг много читал, опиши наши героические подвиги во всей красе. Дали кусок торта вафельного, две сигареты с фильтром и ушли на стрельбище всей ротой. Писать характеристики явно было лучше, чем месить пузом и сапогами грязь и мокрый снег на окраинах Кабула. Беда в том, что дописав половину очередной характеристики, я начисто засыпал. И ручка выводила на готовом героическом листе сплошные кругаля. Некоторые характеристики я умудрялся писать частично во сне. Какая в мою сонную голову пурга лезла, ту и писал машинально. Еле успел к приходу роты всё написать. Пурговые характеристики я не заметил. Ротный прочитав, две нормальные первые характеристики, не глядя поставил печати и подпись на все остальные. Дембеля гордо, на следующий день начали прозревать на мои сочинения, предвкушая описания подвигов, которые будут восхищать друзей и девушек на гражданке. Подвигов не было. Вернее они были, но вперемешку с моими сонными мыслями. Что за мысли, уточнять не буду. Мысли были о еде, бабах, грёбаном афгане и всё в основном на матах. Огрёб я за эпистолярность по полной, и всю ночь переделывал свои бредовые романы. Спасло меня от выбитой челюсти только, то, что самым грозным дембелям по счастливой случайности я всё написал правильно. Часто мы по молодухе как зомби были. Не высыпались.

Электричества в полку всегда было мало, хотя недалеко от туалета стоял большущий ангар с дизелями и генераторами. Вечно там, что то ломалось. Жопа была, когда в столовой свет отключали. Жрачка не готовая, всё холодное, темно. Открывали ворота столовой, столовая тоже была просто ангаром, подгоняли грузовик и он светил фарами. Полутемно, зимой ледяной ветер свищет, летом пылюка летит. Берёшь открывалку с под цинка с патронами, банку рыбы в томате хрясь. От неё потом изжога на полночи, она старая, противная, её мало, на всех не хватает, и тогда кашки парашки холодной сверху. А то и просто голос из темноты, что жратвы нет.

В комендантском взводе деды даже эти поганые рыбные консервы отбирали у молодых. Афганцам продавали.

20 рыл в маленькой палатке с табуретами, столом и кроватями. Развернуться было негде. Часто палатки рушились под тяжестью снега, ломалась верхняя балка. Всю ночь, матерясь, восстанавливали их. По утрам могли выгнать на плац на зарядку. Стояли полчаса на ветру, тряслись от холода. Летом просто ёжились и ждали солнышка. Часто на зарядке убирали плац от крупных камней. Плац вообще весь был из камней разной величины. Всегда убирали более крупные камни. Оставались самые мелкие. В конце моей службы плац покрыли асфальтом.

Умывались либо натаянным на буржуйке в котелках снегом, либо тем, что успевали набрать в котелок в ледяном умывальнике, когда в нём была вода. С одного котелка умудрялись помыть и шею и торс и голову и зубы почистить. Сапоги тоже чистили. Большие железные банки, как говорили еще с Маргеловским кремом стояли в каждом взводе. Сапоги были просто пропитаны им. Ноги наши в мокрых от снега и пота сапогах тоже были синие от крема. Ещё у молодых солдат сзади от крема были чёрные штаны. Молодёжь не успевала начищать сапоги до блеска, так чтобы крема на сапогах не было. Садились на корточки и хлоп, штаны сзади чёрные. Сразу такой боец с грязными штанами определялся как «чмошное чадо». Умная «молодёжь» мыла от грязи сапоги перед отбоем и чистила их кремом на ночь. Утром невпитавшийся крем очищался. Проблема была в том, что мыли сапоги в грязных ледяных лужах у палатки в темноте. Ничего не видно. Вроде помыл. Утром бац, а сапоги не чистые, а в грязи высохшей и размазанной вместе с кремом по ним. Короче, чтобы держать сапоги в чистоте, и не пачкать ими задницы, надо было уделить этому чуть больше времени. У молодых солдат этого чуть не было. Вечером гоняют, утром гоняют. Каждый дембель «барин», его «обслужить» нуна. Их тоже в своё время гоняли. Они нас гоняли. Потом гоняли мы. Круговерть гоняния в природе.

Штаны были разные. У кого галифе, у кого летние штаны. Механики водители ходили в чёрных комбезах и чёрных куртках. Курки, кто в зелёных солдатских бушлатах, кто в офицерских, кто в телогреечных курточках. Обувь тоже была разная. У кого просто сапоги, у кого ботинки, у кого сапоги со шнурками, у кого полусапожки десантного образца. Молодые солдаты были затянуты ремнём так, что и дышать было трудно. Если у молодого солдата ремень был ослаблен, его били в область живота. Так иногда калечили.

Читать продолжение

Фото взято

Я не видал родных дедов,
И видеть мог едва ли:
Все до рождения моего
Они поумирали.
Но я не обделён судьбой,
Я всё равно счастливый.
Был рядом дед, пусть не родной,
Но горячо любимый.
Он был нерусский — из армян,
С деревни, из народа —
Агван Тиграныч Григорян,
Двадцать шестого года.
Он был герой и ветеран —
Такой, что прямо с книжки —
Для всех. А я ему кидал
За шиворот ледышки.
Я про войну всё с детства знал —
Ведь дед, без всякой лажи,
Мне каждый день преподавал
С тарелкой манной каши.
Всё было так: он мирно пас
Овец у Арарата.
И вдруг взяла пошла на нас
Немецкая армада,
Чтобы ни русских, ни армян
Здесь не было в природе,
Но тут подъехал дед Агван,
И он был резко против.
Подъехал, правда, не один…
Стекались, словно реки,
Туда и тысячи грузин,
Казахи и узбеки…
Разноязыкою толпой
Они в окопы сели.
И в тех окопах всей гурьбой
Мгновенно обрусели.
Вместо овец на этот раз
Другие были звери.
И дед в прицел свой
«Тигра» пас, крутил хвоста «Пантере»…
По-русски с ним общенье шло
Сперва не идеально,
Но фразу «Башню сорвало»
Он понимал – буквально.
Я с дедом мог тарелки три
Съедать той самой каши,
Внимая, как они пошли
На Запад пешим маршем.
И, как всегда, в который раз
В итоге накидали…
А дальше шёл такой рассказ,
Как в слёзном сериале:
«Берлин. Апрель. Земля дрожит.
Снаряды, пули – градом…»
И дед по улице бежит
С трофейным автоматом.
Кругом — разбитые дома,
Как гор кавказских гребни.
С собой у деда пять гранат,
Вдруг глядь : на куче щебня
Лежит, скулит от страшных ран,
Один, как щепка в шторме,
Такой же, как и он, пацан,
Но лишь в немецкой форме.
И тычет деду на окно,
Руками объясняет,
Что он у дома своего
Лежит и помирает.
Что там родители его,
Что он берлинский, местный,
Его войною домело
До своего подъезда.
И дед поверх своих поклаж
Хоть был не сильный самый,
Взвалил его, и на этаж —
Туда, где папа с мамой,
Где взрывом балку повело,
Где теплится лампада:
«Встречайте, фрау, своего
Немецкого солдата»…
Дед, говоря про этот миг,
Вдруг сразу изменялся:
Про страшный материнский крик,
Про то, как там остался.
Как в кухне, где горел шандал,
Воды ему нагрели,
Как с грязью ненависть смывал
За годы и недели,
Как спал на белых простынях
Среди войны и ада
И видел сны о мирных днях
В долине Арарата.
Как утром снова он пошёл
К победной близкой дате,
Услышав сзади «Danke schon»,
Ответив им «Прощайте»…
Тут я перебивал всегда,
Дослушивал едва ли:
«Дедуня, что за ерунда?
Давай, как вы стреляли!
Давай, как ты горел в огне,
Чуть не погиб на мине…» —
Неинтересно было мне
Про простыни в Берлине.
Но дед чего-то замолкал,
Шёл за добавкой каши
И кашу снова в рот толкал,
Чтоб стал быстрей я старше…
Его уж нет, а я большой.
И вдруг я докумекал:
В тот день был самый главный бой
За звание человека.

«Мама, я вернулся!». Спецназовец Самир Асанов выжил в афганском пекле

Во время одной из боевых операций спецназ ГРУ попал в ловушку. Кто из наших бездарных командиров повёлся на дезинформацию от афганских (ХАД) спецслужб безопасности, знали только погибшие и знают живые. Кто прав, кто виноват – не нам судить. Среди живых – крымский татарин, разведчик-пулемётчик запаса Самир Асанов. За проявленные мужество и героизм в Афганистане Самир удостоен двух орденов Красной звезды и двух медалей За отвагу.

Самир Асанов, февраль 2015 г. Фото: АиФ/ Владимир Сварцевич

Крымский татарин Самир Асанов жил с родителями в узбекском городке Таваксай. В многонациональной махале пацанов никто не делил по национальности. У мальчишек были общие интересы и увлечения: играли в лапту, казаки-разбойники, ножички… Все были пионерами и комсомольцами.

Рядом, в часе лёта от Ташкента, уже стрелял Афганистан, и «чёрные тюльпаны» развозили «цинковых мальчиков» по всему Советскому Союзу. Самир и его ровесники, разом получившие повестки из военкомата, рвались на службу в ВДВ, на флот. А народная молва на базаре полнилась слухами о страшных солдатских учебках, где готовят пушечное мясо для выполнения интернационального долга в Афганистане.

А бабушка Самира сутками напролёт молилась за внука, чтобы тот не попал в «шайтанскую учебку» в город Чиркик. Не подавая виду, боялись войны за речкой и родители Самира. Но когда местные дельцы предложили его отцу «отмазать» сына от армии за 5.000 советских рублей (стоимость «Жигулей»), тот тихо, словно обреченно произнёс:

— На всё воля божья! Я в судьбу сына вмешиваться не буду.

— Правильный у меня батя! – говорит Самир.

— Служить я попал именно в «шайтанскую учебку». Бабушка как в воду смотрела. Для меня 5 месяцев сержантской школы стали университетом войны. И только после службы я узнал, что под «крышей ВДВ» я служил в легендарном спецназе ГРУ, в 173 отдельном отряде. Узнал и не обиделся, не для солдатских это ушей. Правда подозревал, что-то мы шифровались, и даже Знамя части стояло опечатанным в чехле.

Самир Асанов (слева) в сержантской школе ВДВ в городе Чирчик, 1986 год. Фото из афганского альбома Самира Асанова

«Дедовщина» по-афгански

Война оглушила Самира жестокой правдой. Ему было страшно во сне и наяву. До сих пор войну Самир вспоминает со слезами. Вы видели, как плачет спецназовец ГРУ? Не дай Бог увидеть: до хруста в костях, до боли в сердце, до крика в пустоту… В роту спецназа с одного призыва их пришло 40 мальчишек. В живых осталось 16. И каждый год они приезжают к Самиру в Евпаторию, чтобы беззлобно покарулесить.

— В первую ночь в Кандагаре (1 ноября 1986) мы вздрагивали от каждого выстрела, а когда раздался свистящий грохот, едва не порвав палатку, от страха выскочили в ватную жару. Остановил нас дружный хохот дембелей, сидевших в курилке. Оказывается, наш «Ураган» бил по разведанным целям.

— Говорят, в Афгане была дедовщина, — продолжает Самир. – Не знаю! А вот естественный солдатский отбор на выживаемость был. Очень жестокий, но справедливый. «Старички» не издевались, а как опытные фронтовики, проверяли твою готовность к поступку, к смерти, к войне. Словно солдатский полиграф. В каждую группу брали только двух новичков. Воевать приходилось в удаленном доступе – на расстояниях в 100-200 км. Так ковалось пацанское боевое братство. В этом и заключалась солдатская проверка, у которой был свой неписаный Устав, а каждый боец, как патрон в автоматном рожке, готовый к выстрелу. И «наперекос» ты встать не имеешь права.

Самир Асанов с боевыми друзьями в Афганистане, 1987 год. Фото из афганского альбома Самира Асанова

На боевых – 30 км за ночь – это не баран чихнул. На тебе автомат, 600 патронов, полдюжины гранат. Кандагар – самый жестокий район в пустыне Регистан. Мелкий песок, и не дай Бог жесткий ветер-афганец. И главное вода, днём жара до 60 градусов. Для пластиковых фляжек на 1,5 литра, к рюкзаку пришивались специальные карманы. Брали на каждого по три фляжки, а то и с десяток. Не рюкзак, а мешок, словно с картошкой, килограммов на 60. Бывало, дурацкий холмик не переступишь, гребёшь руками и ногами, а тяжесть поклажи по земле стелет.

Нас, молодых «щеглов», ставили в замыкание группы, а «старички» следили. Группа тащила также на себе крупнокалиберный пулемёт «Утес», автоматический гранатомёт АГС-17. Вот кинут на тебя его ленту в 11 килограммов, добавят вторую. Плачешь, сопли в стороны летят, и как ишак, идешь 2-3 километра. А если взбрыкнёшь, службе твоей в спецназе приходит кердык.

В спецназе всё едино – мысли, характер, жесты, взгляд, — продолжает Самир. Лежишь в засаде, дербанишь камни – лишь тело втиснуть, вровень с рельефом. И так двое-трое суток. Захотел в туалет по-маленькому, под себя, но в баночку. По другой надобности – надо ждать темноты. Курить нельзя: душманы сигаретный запах за 3 километров чуяли. Воду меряли колпачками от фляжки. Иногда от огненного марева впадали в ступор, глюки одолевали. И смотрели мы «кино» из дома: видели маму с ведром воды, дедушку с дыней… и морской прибой.

Бой в кишлаке Кобай

Громить душманские караваны спецназовцы ходили в национальной афганской одежде, одевая чалму, но щеголяли в советских кроссовках типа «Адидас». Их, в качестве подарка, присылали в Афганистан московские комсомольцы. Кроссовки были неубиваемыми: стирались, штопались, но боевой формы не теряли. Самир Асанов уже ходил в дозоре, а комбат разрешил носить ему бороду – уж больно крымский татарин походил на душмана, к тому же знал узбекский и таджикский языки, при встрече с душманами мог так их заговорить, что они принимали его за своего.

За уничтожение самого крупного каравана за всю войну в Афганистане Самир Асанов награждён орденом Красной Звезды, 1987 год. Фото из афганского альбома Самира Асанова

Незадолго перед боем в кишлаке Кобай у спецназовцев пришёл строптивый комбат, заносчивый штабной офицер. Невзирая на отсутствие боевого опыта, он сам принимал решения, ни с кем не советуясь. Как рассказывают ветераны 173 отряда, именно он не перепроверил информацию из ХАДа (афганская служба безопасности), отправив в ловушку отряд 3-й роты. Старшим назначили майора Удовиченко (позывной «Удав»).

— При подходе к кишлаку Кобай наша группа разделилась – старший лейтенант Саша Тур закрепился на соседней горке. Мы оказались в заброшенном загоне для скота, с глиняными стенами толщиной в метр. На рассвете «тихо» сняли первый духовский дозор, затем второй, третий. Четвёртый дозор ехал на велосипедах. Здесь и произошла осечка, один из велосипедистов поднял стрельбу, которая стала сигналом к атаке основных сил.

Как потом оказалось, душманы засели в саду, и «зелёнка» открыла шквальный огонь. С криками «Аллах Акбар» 300 духов ринулись в атаку. В этой мясорубке спецназовцы не успевали прицеливаться, и просто поливали свинцом по беснующейся толпе в 20 метрах.

Спецназовцы дрались с фантастической обречённостью, зная, что их ждёт в плену (в 1986 году бойцам асадабадского батальона душманы выкололи глаза, отрезали нос и уши, мотыгами разбили головы).

У Самира глаза наполнились слезами, и, глотая табачный дым, он вспоминал:

— Пришлось стрелять в окна, под потолком конюшни, подняв автомат на вытянутых выше головы руках. По стенам, душманы долбили из гранатомётов. Одному бойцу граната попала в затылок, снесла полголовы. Остались лишь челюсти с зубами…

Разрывом гранаты оторвало руку пулемётчику сержанту Горобцу. Слава, в агонии, продолжал стрелять, пока не умер от потери крови. Сержант Андрей Горячев отдал свой автомат командиру, взяв его заклинивший, вскрыл банку тушёнки и смазал оружие. Через час его подстрелил снайпер. Рискуя жизнью, командир затащил Андрея в дом. Вскоре началась новая атака, в которой Андрей Горячев погиб.

Особенно было плохо в группе майора Удовиченко. Стены саманного загона для скота душманы разрушили. «Удава» ранило двумя пулями, он умирал… А духи подкатывали к дувалу орудия.

Не могла помочь и группа прикрытия лейтенанта Саши Тура. В разгар боя подъехала «барбухайка» (афганский грузовик) с подкреплением к «духам». Спецназовцы в упор расстреляли «барбухайку» с тремя десятками душманов.

Самир Асанов с боевыми друзьями после награждения за героизм в очередной спецоперации, 1988 год. Фото из афганского альбома Самира Асанова

Самир продолжает:

— Нас, оставшихся вчетвером из десяти в живых, стали засыпать «лимонками», которые прыгали как мячики на глиняном полу конюшни. Душманы кричали в мегафон: «Русские, сдавайтесь». А мы их поливали свинцом с отборным матом. От сильного удара в спину падаю. Осколки посекли спину, кровь стекает на живот. И страшный жар… Я помню, что стрелял по духам, как во сне.

Сержант Самир Асанов уже не видел, как «сушки» ударили ракетами по духам, вблизи их позиции. Правда, по «грачу», уходившему с боевого курса, ударил вражеский «Стингер». Лётчик смог посадить самолёт в Кандагаре. Как выяснилось, вернувшись с Афгана, он ушёл в монастырь.

К пятому часу боя подошла наша бронегруппа. С опозданием, но пришла. На войне, как на войне, а в армии, как в армии: от подвига до разгильдяйства – один шаг. Поступившие из Союза новенькие БТР-80 стояли на базе спецназа – в смазке, без боекомплекта. Пока то да сё… Говорят, что «новый комбат» дослужился до полковника. А майор Удовиченко получил от Родины клочок земли на сельском кладбище.

Когда в госпитале медсёстры снимали с Самира окровавленную одежду, он чуть не сгорел со стыда (его не брали даже две порции промидола). Крымский татарин кричал на всю хирургию:

— Родненькие, сестрички! Оставьте хоть трусы!

Вот так закончился бой в кишлаке Кобай, в котором Кандагарский спецназ потерял 9 бойцов, 11 были тяжело ранены. Но и более 100 душманов в этом бою отправились к Аллаху.

Сержант Самир Асанов, кавалер двух орденов Красного Знамени, на дембель получил вознаграждение за войну в Афганистане – 150 полновесных советских рублей.

— Мы считали себя миллионерами, — хохочет Самир. – До родного очага ташкентский таксист «зарядил» 200 рублей. Вместе с однополчанами собрались, я пригласил к родителям 8 друзей, влезли в одну «Волгу». В два часа ночи я постучал в родительское окошко с криком: «Мама, я вернулся!» Отец выскочил в трусах, мама – в ночнушке. Сбежались соседи. Начался дембельский сабантуй!

На следующий день Самир провожал в Ташкенте своих однополчан. И это был самый плохой день в его жизни. По дороге домой в ташкентском метро стоял десантник, при орденах, и плакал. Он смотрел на людей, а пацанов не видел. И ему уже не хватало той жизни, того фронтового братства, которое было на войне.

Выставка «Горячие точки памяти»: Афганистан в снимках Владимира Сварцевича

© АиФ / Владимир Сварцевич© АиФ / Владимир Сварцевич© АиФ / Владимир Сварцевич

В ходе боя «духов» выбили из кишлака и погнали дальше по «зеленке». Потом ребята рассказали мне, что тех «духов», которые нас в доме окружили, наши бойцы зажали в керизе, душманов было человек шестьдесят, и были те «духи» из банды Ахмад Шаха. Наши предложили им сдаться, но они не сдались.

Нас деблокировали и стали вызывать вертолеты для отправки раненых в госпиталь. После того как меня перевязали, я хотел было пойти сам, но успел сделать лишь три шага, но слишком много было потеряно крови, вся одежда была в ней. Я упал и потерял сознание, вдруг мне стало так хорошо, птички вокруг пели, мне показалось, что попал в рай. Тем временем дембеля несли меня к дыре в глиняном заборе. Когда, чтобы пронести меня, стали эту дыру расширять при помощи штык-ножей, то, видимо, задели нерв на раненой руке, я очнулся. Я сказал ребятам, что я еще здесь. «Да, да, здесь ты», – ответил кто-то из них. Меня пронесли через забор, краем глаза я заметил афганских «самооборонцев» с автоматами ППШ. Потом меня загрузили в санитарный БТР, всех остальных раненых забрал вертолет, а вместе со мной на бэтээре поехал капитан санитарной службы. Привезли в госпиталь, положили в палатку, капитан поставил капельницу, дал разогретой сгущенки, и я уснул. За ночь сильно замерз: ребята накинули на меня сверху несколько спальников, а снизу ничего не подстелили, груди было жарко, а спина замерзла. Наутро за мной прилетела «вертушка», летчик сказал, чтобы я не спал, и упомянул, как один раненый, которого он вез, уснул и больше не проснулся. Мне задали вопрос: «Куда тебя везти? В Кабул или в часть?» Я попросился в наш полковой госпиталь.

В.И. Потапов (в центре) со своими боевыми товарищами

Я пролежал в госпитале два месяца. Врачи там были хорошие, помню, как майор медицинской службы долго возился с моей рукой, сшивая нервы. Еще он вытащил большой осколок гранаты, который разворотил мне бок, вытащил, а маленький осколок оставил, сказав, что сам выйдет, до сих пор он сидит у меня в боку как напоминание об Афганистане. В наш госпиталь вместе со своими генералами приезжал и Бабрак Кармаль, они привезли нам подарки, из которых помнились ящики апельсинов и радио. Был у нас с концертом и Иосиф Кобзон, он пел полтора часа почти без перерыва. Поправившись, мы постоянно спрашивали у персонала, когда нас отправят в Союз, а доктора лишь отвечали, что скоро. В один день неожиданно зашел доктор и сказал, чтобы мы быстро собирались – нас уже ждет самолет. Мы так заспешили, что даже не успели завязать шнурки на ботинках, вместе с еще одним выздоравливавшим парнем мы сели в машину, которая довезла нас до аэродрома, и отправились самолетом в Ташкентский госпиталь. Там опять были операции, иглоукалывание, я очень долго мучился с рукой. Пару месяцев пробыл в Ташкенте, потом меня отправили в Ленинград, можно сказать, что за полгода я два раза встречал весну: один раз в Ташкенте и один – уже в Ленинграде. Там мне вылечили руку, с тех пор она вновь нормально функционирует, огромное спасибо за это докторам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

О дедовщине в Афганистане

Сейчас почти каждый недоумок открывает свой поганый ротик и рассуждает о дедовщине в Афганистане, выкладывает свое…»мнение»(как дефекация) …никогда не служили, не участвовали в БД или были задротами в армии. Это очень тонкая грань между дедовщиной и унижением в ведь в армию брали не только адекватных было много всяких уродов и откровенных отморозков, и садистов.
Дедовщина была считай во всех частях, где круче где меньше не только в Афганистане и в подавляющих случаях наказать обидчика (самосуд) так, чтобы об этом никто не узнал было практически не реально (пристрелить) некоторые этого заслуживали. Но тогда дедов бы не осталось, лишь не многие из старослужащих оставались людьми, а не сволочами пройдя путь до дембеля
Дедовщина в ДРА, конечно же была. Но не такой, как описывают и рассказывают те, кто там не был. Как, впрочем, и ненависть между чурбанами и славянами. Наличие оружия, роли не играло, получить очень длинный срок никто не хотел. Хотя один успешный эпизод борьбы с дедовщиной помню. Белгородец с украинской фамилией, после первого же избиения отправился к командиру с жалобой. И был переведён писарем в штаб армии. Иначе ему не жить было. Но гораздо чаще самострелы были.
В те времена межнациональной розни жесткой было. Если в модуле было от 60% славян и больше, то славяне чурбанские попытки землячества создать подавляли. Но в разные годы, разных солдат отправляли. Были года, когда славян абсолютное большинство было, были, когда дизентирийно-устойчивые чурбаны из средней Азии большинством были. В 1985 году, еще в учебной части в Ионаве убивать готовы были друг дружку славяне и чурки. И чурбанов было абсолютное большинство. Тогда в модуль попасть где на солдат 27 чурки было реально. У нас их реально мало было 2 узбека 3 таджика 1 туркмен. Как-то пришел призыв с Казахстана, но в основном в этом призыве были русские и немцы и 2 корейца. Были еще по паре армян и грузин и даже чеченец был. И это на батальон почти в 500 человек.
Потому и национализма не было. А вот призыв осень-87 был в основном черный. И славянам или прибалтийцам, которые в модуле попадали, где было 80-90% чурок, мысль о самоубийстве часто в голову приходила, уже молодым призывникам. Но с этим боролись жестко. Разумеется, среди славянских подразделений, дедовщина дикая была, и очень жестокая, но к чуркам попасть — это вообще в ад попасть. Конечно, и славяне чурбанов избивали.
Конечно дедовщину никто не отменял, но она была незаметной и не жестокой. Когда солдат ночью курит на посту и ему за это немного бьют в лицо. Но уж извините он подставляет всех. А особенно когда спит на посту, а что за это ему орден давать? Он спит, а потом всем бошки отрежут. Что если ему по морде за это дадут, так это профилактика, ну уборка помещений и вообще уборка конечно за молодыми. Конечно следить за койками героев советского союза на них не кто не имел право ложится, но следить за ними нужно.
Ничего удивительного. Были и такие срочники, которых и до самого дембеля гнобили. В основном слабохарактерные. Есть такой тип людей. Ничего не поделаешь. Их было жаль. Но. Но еще жальче было себя. Вот окажись с таким рядом в бою и что будет потом, думаю уже не стоит пояснять. Вот и гнобили их, презирая. Были и такие, что с первых дней службы себя показывали сильными. И их уважали и не очень то притесняли. Все можно понять. Но я никогда не понимал беспредела к срочникам, которое приводило вплоть до самострела.
Одно дело дисциплина и тренировки, другое поднятие самооценки за счёт других с позиции силы (мне ничего за это не будет) И это вещи кардинально разной природы! Когда у дедушки проблемы психологического характера, куча комплексов которые он пытается подавить, скрыть унижая других. Другое дело дисциплинарные наказания рядового состава для поддержания порядка. Не надо дерьмо с делом мешать!
РЕКЛАМА
Не будет дедовщины, из духа мужчины не получится. Дедовщина была правильной. Никто не издевался. Шомполом по каске молодым лично бил, чтобы башку не высовывали. Вообще-то понятие дедовщина немного неверное. Оно делится на неуставщина и дедовщина. За время моей службы в Афганистане (до того пока не отучился в школе прапорщиков) неуставщины было мало, а дедовщины больше, но в целом гораздо меньше, чем в частях про которые рассказывали друзья уже дома, после возвращения из Афгана. Так что в этом отношении мне повезло, да и АКС- 74 всё время под рукой этому способствовали.
Меня всегда удивляли рассказы о дедовщине в Афганистане. Вот только, сколько полегло солдат от «дружественного» огня, мы, наверное, так и не узнаем. Может и была и политическая причина, т.к. расследовать дело об убийстве в воинской части, никакому командиру не хотелось. Неизвестно, какие потом последуют оргвыводы. Проще, запаять тело в ящик и отправить с почестями на Родину. В то время ценилась дружба и превыше всего. Да били идиотов, которые не слушали того, чему их учили, и делали по-своему. Тех, кто бегал в самоход и шастал по духанам, кто не смотрел под ноги на тропах и подставлял потерями всех. Это правильно и по делу. А кто, не выдерживал, тот шел колотить гробы, собирать и мыть покойников. А стрелять в спину своим могли только уроды и негодяи и мрази.
Я служил в Афгане с 86-89г считаю: не зря придумали замполита для воспитательных целей. Комроты, комвзвода, замы ком отделения, начальников куча. Это для нормального цивилизованного общества. Солдата молоденького нужно научить, поддержать, помочь стать мужиком. А по приходу в армию молодых начинают забивать, зашугивать. Срывать на них своё плохое настроение. И офицеров я встречал в других подразделениях. Им выгодно было дедовщину разводить, а самим делать ничего не надо было. Спят спокойно, а в казармах беспредел.
Раньше скрывали, стрелялись, сбегали, тихо убивали шито-крыто. Или отдавали срочников в рабство на стройки, стоянки, поля. Было при мне и это пару раз, когда еще проходил первые полгода обучения в учебке. Ещё за то, что сбегали, не разбирались, сажали за дезертирство. Поэтому призывники шли служить шли со страхом как на каторгу. Из армии сделали помойной ямой в СССР. Многие офицеры пришедшие только после училища, не могли навести порядок в своих подразделениях. Кадеты недоделанные, с их разрешения происходил беспредел. Если офицеры добросовестно выполняли свой долг дедовщины не было.
Конечно дедовщина была в соблюдения субординации между молодыми и стариками. Каждый знал свое место. Порядок в казармах соблюдался благодаря так называемой дедовщине. У нас, например, на ночь из офицеров оставался только дежурный по части. Он не мог уследить за всеми. Порядок держали сержанты и деды.
В Афган служить срочники приходили практически всегда после учебки микродембелей всегда в части старались приземлить. То есть сказать, что учебка это пофиг, и здесь ты снова дух. Так как молодые не знали еще всех правил ведения боевых действий. И могли погибнуть при первом же выходе в рейд. Дедовщина была, тогда может была жестче чем в строевых частях в Союзе. Человек на войне и человек в Союзе разные люди. Это надо было понять, что он пришел домой. Что он в Союзе, что он в уже аэропорту Ташкента.