Воспоминания о концлагерях

Три года ада: история выжившего узника фашистского концлагеря

Накануне Дня Победы корреспондент агентства ЕАН встретился с бывшим пленным нацистского концлагеря. О том, что удалось пережить пленнику в немецком заточении, кто помог ему выжить и была ли человечность в фашистской Германии, читайте в нашем материале.

С того дня, когда узника концлагеря Евгения Морозова освободили из немецкого плена, прошло 69 лет. Все это время каждое утро он просыпается с мыслями об адском времени, проведенном под надзором фашистов, будто бы снова и снова переживает эти дни. Своими воспоминаниями бывший узник германского плена поделился с корреспондентом агентства ЕАН.

Фильмы, снятые на глаза

Рассказывая о войне, Евгений Иванович смотрит в стену, в пол, куда-то в пустоту, словно видит сквозь них жуткие фильмы, снятые на его глаза.
«До войны наша семья жила на Украине. Когда война началась, то казалось, что она где-то. К нам она пришла в 1942 году. У меня день рождения был 30 июня, исполнилось мне 14 лет, а 10 июля в город пришли немцы», — вспоминает он.
После этой фразы глаза старика становятся влажными, а взгляд – напряженным и в то же время очень грустным.
«Я в это время был на фабрично-заводском обучении. Меня на войну не забрали, взяли только старших. Была установка – врагу ничего не оставлять. И в городе взорвали насосную станцию. Часть документов о взрыве осталась у отца, их надо было передать в Соликамск. Я решил идти вместе с отцом. Нам дали три телеги. Не знаю, чем они были нагружены, но были очень тяжелыми. Когда разбирали телеги, к нам подошли бойцы. Как оказалось, это была пулеметная рота, которая вышла из боя. Они отступали. Солдаты забрали у нас телегу с лучшими лошадьми и увезли на них раненых. Избавившись от ненужного нам груза, мы стали быстрее продвигаться, но оторваться от немцев не могли – фашисты кидали с самолетов на нас куски рельс, бочки. Мы вышли на дорогу, которая вела к Сталинграду, но вскоре немцы оказались впереди нас и отрезали нам путь, пришлось повернуть в сторону Ростова», — продолжает Евгений Иванович, и его начинает бить мелкой дрожью.

По дороге в ад

«Мы дошли до ростовской деревни Алексеевка. После нее должны были подняться на холм, а дальше идти к Дону на переправу. Но не успели – там были немцы. Открытой дороги не было, и пришлось ждать вечера. Спрятались в саду под кустами смородины и крыжовника. По тому участку, где мы сидели, стреляли из минометов. Я, отец и еще двое рабочих во время обстрела сидели в полуразрушенном сарае, и в него зашел немец с ручным пулеметом. Приказал нам встать и выйти. И нас, как баранов, погнали в центр села к церковной ограде. Немец стал выстраивать всех в колонны. Объявили, что вся молодежь из Ворошиловграда и Краснодона должна идти домой. Отец сказал – иди. И я пошел. Позже стало ясно, что фашистам нужны рабы», — сказал бывший узник концлагеря и замолчал.


Это была самая страшная дорога в его жизни. Он оказался босым, без документов, продуктов и теплой одежды.
«У каждого из нас были вещи, разложенные в свои мешки. Я свою сумку оставил в пути следования на сохранность одной семье милиционеров, которая отступала вместе с нашими войсками. Оказалось, что они уехали, мою поклажу увезли с собой, и я остался ни с чем. Мне хотелось найти отца, и я стал пытаться догнать колонну с военнопленными, но не смог. Шел три дня за колонной босой. После этого понял, что надо возвращаться домой, а значит, проделать ту же самую дорогу, которую мы проделали с отцом. Немцы развесили объявления, что можно передвигаться только по центральным дорогам. Тех, кто пойдет по проселочным, ждет немедленный расстрел. И я пошел. Иду, вижу впереди группу немцев. И они меня заметили, зовут: «Комм, комм». Я подошел. Фашисты вручили мне две коробки с пулеметными лентами, перевязанными проволокой. Нагрузили как ишака. И я до вечера нес коробки. Зашли в деревню. Остановились во дворе. Хозяйка дома дала мне вареную кукурузу и рассказала, что в соседнем дворе немцев нет. И я, не бросая кукурузы, сбежал. Спрятался в поле с высокой пшеницей и проспал всю ночь. Пошел дальше и снова встретил на дороге двух немцев. Услышал выстрел. Четко слышал, как пуля прошла мимо – понял, что они стреляют в меня. Решил делать вид, что меня это не касается, хотя у самого поджилки тряслись. После каждого выстрела они хохотали, но мне невесело было. Когда дорога меня привела в низинку и я перестал видеть немцев, у меня только силы хватило, чтобы сесть и заплакать», — с усилием закончил Евгений Иванович, и из его влажных зелено-голубых глаз потекли крупные слезы.
Некоторое время он молчал, снова смотрел куда-то в пустоту. И, глядя на него, тоже хотелось плакать. Он вздрагивал, слезы капали на дрожащие руки.

В аду

После долгой дороги 14-летний Женя вернулся домой к матери и брату, который был младше на 9 лет. Город находился в оккупации. По всем улицам развесили объявления о том, что всем жителям такого-то возраста надо собраться. Ровесники собирались уйти в лес к партизанам. Поступить так же Евгений не мог – испугался оставить своих родных.


«Тем, чьи парни в подполье, немцы грозили расстрелом, и я пошел в школу на сбор. В плен нас оформляли наши же учителя, которые теперь служили немцам», — рассказывает бывший узник.
Пленников везли в Германию, как скот, – стоймя в закрытых вагонах. Сидеть было нельзя и негде. На станции несколько переполненных вагонов отцепили и оставили людей взаперти без воды и еды. Пленники в них просто умирали от голода и жажды. Несколько дней эти вагоны с живыми и мертвыми людьми стояли на станции, а потом пришли немцы. Они открыли состав и отправили всех выживших русских в плен, где долго гоняли по этапам. Так Евгений Морозов оказался в немецком городе Брауншвейг в концлагере.
«Я приехал в концлагерь босым. Были парусиновые туфельки, но они развалились. Пытался каким-то тряпьем обмотать ноги, но не получилась – материала подходящего не было. Спасало то, что лагерь находился при металлургическом заводе – днем то шлак теплый, то труба какая – прислонишься и согреешься. В 6 утра мы уже стояли на проверке, нас по счету приводили и уводили. Если на работе провинишься – жди вечером наказания. А наказание зависит от настроения охраны. Захотят порезвиться – помордуют несколько человек, поиздеваются, но мне немножко повезло», — проговорил Евгений Иванович и грустно улыбнулся.
«Меня определили в группу, которая работает по ночам, а днем находится в лагере. На голодный желудок не спалось, и мы при случае всегда крутились возле кухни в надежде прихватить что-нибудь съестное – картофельных очисток или еще чего-нибудь. На кухне работали несколько русских женщин, а ими руководила немка Марта. По разговорам можно было понять, что они уважают ее и хорошо к ней относятся. У меня как раз открылись раны на ногах. Она увидела мои голые ноги, дала картошки и сказала приходить к ней каждый день. Я приносил котелок, и Марта наливала мне еду из общего котла», — с благодарностью вспоминает узник концлагеря.


Кроме картошки и баланды немка, рискуя жизнью, выдавала узнику двойную порцию хлеба.
«На раздаче она протягивала мне хлеб в левую руку, а в это время я брал второй кусок в правую руку. За Мартой стоял вооруженный офицер. Очень противный. Он оставил на восточном фронте кисть руки и русских органически не переваривал. Если бы заметил – расстрелял тут же. Если бы не Марта, я, наверное, не протянул бы», — говорит Евгений Морозов.
Очень много людей в концлагере умирали от голода. Истощенные тела сбрасывали в траншеи за зданием барака. Две из этих огромных ям были полные, а третья заполнялась с каждым днем. Рвы были шириной с человеческой рост и длиной в 30 метров.
О том, как фашисты убивали военнопленных, Евгений Иванович не рассказывает. Молчит о том, что в Браушвейге были газовые печи, что трупы в траншеи увозили сами узники. Только когда видит по телевизору или в Интернете фотографии лагерей смерти, говорит, что в плену все это было.
Все три года бывший узник проходил босой в том тряпье, в котором попал в концлагерь. Обе ноги почернели, образовались раны и гнойные волдыри.
«В лагере был врач, здоровый мужик, и две его помощницы – сытые щекастые девки. Я зашел в кабинет, он говорит, залезай на стол и поднимай руки. Я поднял, одна девка схватила за руки, вторая за ноги, а доктор без всякого замораживания разрезал волдырь. Я начал кричать, ругаться, тогда он что-то еще ковырнул, и я потерял сознание. Пару дней дали отлежаться, а потом погнали на работу», — вспоминает пленник.
Фашисты бесчеловечно относились к пленникам.


«Желудки у всех узников были расстроенные. Только подумаешь о том, что в туалет надо, – как уже не успел. Утром какой-то бедолага побежал туда и не дошел до туалета – облегчился по дороге. Полицаи не поленились поднять три барака – выстроили, прочитали лекцию, а потом заставили голыми руками донести это до туалета», — рассказал Евгений Иванович.
Свое отношение к русским военнопленным немцы изменили после битвы за Сталинград.
«Они стали спрашивать нас про то, как мы жили, кем работали наши отцы. Одним словом, они поняли, что русские – это тоже люди», — подытожил бывший узник.

Негромкая победа

Известие о победе в концлагерь Брауншвейга пришло тихо, не было таким громким, как его показывают в фильмах. Не было громких криков «Победа, победа!», не было музыки и радостных солдат. Освобождать пленных пришли канадские и британские военные.


«Зашли в казарму, погигикали и ушли. Вот и все», — вспоминает Евгений Иванович.
После освобождения из плена многие товарищи Морозова снова попали в плен, на этот раз советский. Доказать, что ты оказался в плену по воле случая, что не сдался и не отступал, было невозможно. Но Евгению Ивановичу снова повезло – его призвали в армию, и в Россию он вернулся уже в статусе военнослужащего. Но и в армии, и еще много лет после этого бывшему узнику приходилось доказывать, что он такой же русский, что он ни в чем не виноват.
«Каждый день папа вспоминает что-то из своей военной жизни, Марту, своих товарищей из лагеря. Наверное, для него они до сих пор самые близкие родственники», — говорит дочь Евгения Морозова.

Рабочие первых пяти категорий были строго изолированы от всех остальных, для того чтобы заключённые, не работающие непосредственно при камерах, не знали, как происходит умерщвление людей. Рабочих седьмое категории сменяли каждые несколько дней. Рабочие первых шести категорий считались якобы «постоянными», но в действительности жизнь каждого из «постоянных» рабочих зависела от настроения палачей, а те всегда жаждали человеческой крови. Смерть грозила за малейшую провинность. За то, что у рабочего нашли кусок хлеба, выпеченного не в лагерной пекарне; за то, что недостаточно старательно спорол с одежды убитых евреев жёлтые нашивки (чтобы не осталось следа); за то, что утаил в кармане пять грошей или обручальное кольцо, последнюю память о жене.
Виды казни были разнообразны. Обречённого запарывали насмерть кнутами, либо вешали за ноги, затравливали собаками, что было любимой забавой унтерштурмфюрера Франца. Расстрел считался самой лёгкой смертью.
В холодных, завшивленных бараках зимой 1942—1943 года вспыхнула эпидемия тифа. Было в лагере №2 заведение, которое называлось «кранкен-штубе» (больничный барак). Рабочий с температурой 40° обращался к врачу из заключённых, тот отсылал его на несколько дней в «кранкен-штубе». Тогда появлялся унтершарфюрер Метте, специальностью и страстью которого была «сортировка» больных.
Метте быстро ориентировался в каждой болезни и считал, что самое лучшее лечение больной получит в «лазарете» лагеря № 1. И действительно, там пуля быстро обрывала нить страданий. В последние недели врачам из заключённых удалось с неимоверным трудом и риском раздобыть ампулы для впрыскивания усыпляющего вещества, и каждому больному, относительно которого врачи не сом-невались, что Метте отправит его в «лазарет», перед смертью делали такой укол.
Текучесть состава рабочих-заключенных ярче всего иллюстрируется тем фактом, что за 11 месяцев моего пребывания в Треблинке, где постоянно работало 700 человек, через лагерь №2 прошло на смерть около 20 тысяч «постоянных» рабочих.
ПАЛАЧИ
У начальника лагеря гауптгатурм-фюрера Штёнгеля, бывшего венского лавочника, была страсть к драгоценностям, которые он полными чемоданами вывозил к себе домой. Он мог целыми часами стоять на высокой насыпи, над могильными рвами, засунув руки в карман, и наблюдать, как сжигают трупы женщин и детей. На груди его красовался железный крест — за особые заслуги перед «фатерляндом». Он никогда сам не выполнял «чёрной» работы, ибо в его распоряжении было довольно подчинённых. Но он никак не мог досыта наглядеться на прибивавшие десятки тысяч новых жертв и потому не пропу-скал ни одного транспорта. В те дни, когда новых составов не было, Штёнгель впадал в меланхолию.
Грозою лагеря был заместитель начальника унтерштурмфюрер Курт Франц — высокий, плечистый мужчина, бывший повар, уроженец Тюрингии. Он был любителем бокса и, чтобы но выйти «из формы», ежедневно перед завтраком выбирал себе из числа рабочих-заключенных «партнёра» для тренинга. Намеченная жертва должна была стоять неподвижно, чтобы «маэстро» мог как следует нацелиться. После первых же ударов в лицо «партнёр», обливаясь кровью, падал без сознания на землю. Если Франц оставался недоволен тренингом, жертва отправлялась в «лазарет».
Франц любил прогуливаться по площади вместе со своим псом Бэри – огромным зверем, таким же свирепым, как его хозяин. Франц демонстрировал на нем достижения немецкой дрессировки. Пёс бросался на намеченную жертву и одним рывком выдирал кусок мяса. Франц деловито проверял, сделан ли укус точно там, где было приказано, и, если пёс ошибался, «опыт» начинался сызнова. Большинство больных в лагере состояло именно из жертв Бэри.
После рабочего дня всегда оказывалось несколько «преступников», которые получали от 25 до 100 ударов кнутом; эту операцию всегда производил сам Франц. Он и тут проявлял истинно немецкую изощрённость.
Дежурный комендант гауптшарфюрер Киха Кютпер, но профессии жандарм, был олицетворением прусской солдатчины. Мрачный, исполненный служебного рвения, он окружал себя шпиками. Его излюбленной страстью было выискивать «преступников». Ему дозарезу нужно было дослужиться до чина Франца; и он из кожи лез, чтобы превзойти в зверствах своего начальника. Целый день носился он по плошали с нагайкой в руках, не давая спуску никому. Вынюхивал, у кого спрятаны «недозволенные продукты», – и во время страшнейшего голода в лагере убивал рабочих, у которых находил кусок хлеба сверх нормы.
Его заместитель унтершарфюрер Эмиль Метте по целым дням ходил между рабочими и заглядывал им в глаза: болен или здоров? Каждый раз, когда ему предстояло выехать в отпуск, он высчитывал, сколько дней продлится его отсутствие, и перед отъездом виде меры предосторожности «против эпидемий» отправлял несколько десятков человек в «лазарет» — на смерть.
Второй заместитель — коменданта, Сепп Гитрайдер, по профессии сапожник, рьяный эсэсовец, имел свои «чёрные дни», когда он ходил по площади в глубокой меланхолий и никому не отвечал ни слова. Он считался незаменимым при истязании голых женщин и уничтожении грудных детей. Гитлер наградил его орденом. Кроме того в лагере было ещё 36 палачей унтершарфюреров.
ВОССТАНИЕ
Конспиративный комитет, организовавшийся среди «постоянных» рабочих, заключённых, состоял из десяти человек. Комитет лелеял план хотя бы частичного возмездия за гибель миллионов людей и с этой целью подготавливал уничтожение лагеря вместе с плачами.
Надо было раздобыть необходимое количество взрывчатых веществ из немецкого оружейного склада, который находился на территории лагеря №2; только здесь можно было достать оружие, но приблизиться к складу было почти невозможно.
Бронированные двери склада были заперты тяжёлыми замками. Один из заключённых, рабочий слесарной мастерской, Зальцберг, получил от комитета приказ: достать слепок с ключа от склада. Через несколько недель, когда Зальцберга послали на склад починить замок, ему удалось сделать точный слепок. Несколько месяцев работал он, хоронясь от немецких надзирателей, чтобы выточить ключ, и наконец, передал его комитету.
Были организованы три боевые дружины по 20 человек каждая, при этом соблюдалась строжайшая конспирация, так что никто из членов дружины не знал, кто, кроме него самого, входит в неё.
Наш командир, доктор Юлиан Хоронжицкий, бывший польский капитан, разработал подробный план действий. Восстание было назначено на 21 апреля 1943 года. К несчастью, 19 апреля случилось, так, что доктор Хоронжицкий «не по всем, правилам» отдал честь унтерштурмфюреру Францу, и тот ударил его но лицу хлыстом. Вне себя от гнева доктор Хоронжипкий выхватил нож и замахнулся на душегуба. Франц выпрыгнул в окно. Немцы, сбежавшись на крики перепуганного Франца, хотели схватить Хоронжицкого живьём. Но это не удалось; ибо доктор успел принять яд. Восстание, было отложено.
Командование принял на себя доктор Лейхтер. Кроме него самое активное участке в организации восстания принимали заключённые Курлянд, инженер Галевский, инженер Судович, Зальцберг и Гелло (из Чехословакии).
Был разработан план взрыва и уничтожения всего лагеря. О своём спасении не приходилось даже мечтать, так как вся территория лагеря была окружена несколькими рядами колючей проволоки, насаженной на врытые в землю противотанковые «ежи». Внутренняя охрана была так сильна, что никому и не снилась возможность бегства из лагеря. Намечено было раздобыть несколько десятков динамитных зарядов или гранат и в назначенный момент всё это использовать одновременно.
Склад непрестанно находился под бдительным надзором. Но судьбе угодно было, чтобы в конце июля 1943 года немцы предприняли очистку площади от кирпичей и обломков. Евреи — заключенные, занятые этой работой,— целый день находились возле склада. Обстоятельства благоприятствовали нам, часовые не обращали внимания на сновавших взад и вперёд заключённых, и благодаря этому 2 ав-густа, в 2 часа дня, нам удалось незаметно открыть двери склада, впустить туда одного из членов организации и запереть его там. В то же время нам удалось вынуть с текло из зарешеченного окна в противоположной стене склада, где не было часовых, и вытащить через решетку 20 гранат — не-большого размера, но зато большой взрывчатой силы,— 20 автоматов и несколько десятков заряженных револьверов. Товарищ наш вышел из склада никем не замеченный. Оружие было немедленно развезено заключенными б повозках, на которых вывозился битый кирпич и прочий хлам. На площади оружие было разделено между командирами боевых групп.
На площади и в бараках работал член боевой дружины — дезинфектор, который постоянно разбрызгивал из распылителя дезинфицирующую жидкость. Когда взрывчатые вещества были собраны, наш командир решил не откладывая приступить к действиям. Дезинфектор влил в распылитель 25 литров бензина и совершенно открыто ходил по территории лагеря, обливая бензином намеченные к поджогу объекты.
Восстание должно было начаться в 16 часов 45 минут. Несмотря на строгую конспирацию, в лагере царило всеобщее возбуждение. Члены боевых групп, зная, что идут на неизбежную смерть, прощались с товарищами. Один из эсэсовцев почуял, что в лагере творится что-то необычайное, но не мог доискаться причин. Учитывая такое настроение, наш командир решил начать восстание на час раньше. Разумеется, из-за этого, некоторых приготовлений не успели довести до конца, но другого выхода не было.
Сигналом к восстанию должен был послужить ружейный выстрел около рабочих бараков. В 15 часов 30 минут нашему командиру донесли, что всё подготовлено, люди ждут приказа.
В 15 часов 45 минут раздалось несколько ружейных выстрелов: один из наших товарищей уложил на месте палача гауптшарфюрера Кютнера и шпика Куба. В следующую секунду одновременно раздались взрывы 20 гранат и застрочили автоматы дружинников. Прежде чем немцы успели понять, что происходит, лагерь был охвачен пламенем. Оружейный склад взлетел на воздух, всё кругом загоре-лось; остались целы лишь газовые камеры, так как к ним абсолютно невозможно было приблизиться.
Вместе с лагерем, где дружинники застрелили 25 эсэсовцев и 60 солдат внутренней охраны, погибло также 700 еврейских заключённых — рабочих. Только каким-то чудом группе в 200 человек удалось вырваться из пылающей Треблинки. Из них большинство погибло в стычках с немцами, которые бросились в погоню из соседнего лагеря.
В течение последних 11 месяцев существования подпольной организации в Треблинке проводился учёт привозимых для уничтожения людей и вывозимых ценностей. По этим данным, здесь немцы загубили миллионы людей. За эти же 11 месяцев было вывезено вещей и имущества убитых на общую сумму свыше десяти миллионов долларов. Таковы некоторые детали из страшной повести о Треблинке.
Перевод с польского П. Вальтер

Воспоминания о концлагере

«Я тебя проклинаю, война…»

В редакцию пришла небольшого роста хрупкая женщина и робко спросила: «А можно я вам напишу о своем детстве, о том, что выпало вынести мне, маленькой девочке, в годы Великой Отечественной войны?»

Она пришла через несколько дней с рукописью на двадцати страницах, такая же тихая и скромная. Пожав плечами, вдруг засомневалась: «Да нужно ли столько? Может, лишнего чего написала, не о том. А может, стоило и не такое вспомнить? Я ведь здесь лишь крохи собрала из пережитого кошмара»…

Готовя материал к публикации, мы практически не изменили язык и стиль автора. Не поднялась рука. Представляем, как психологически тяжело было Ольге Ивановне Климченковой писать эти строки…

Родилась я на Брянщине, на земле, ставшей в годы Великой Отечественной войны знаменитым партизанским краем. Наша маленькая деревушка — Подгородняя Слобода — находится в Суземском районе, на южной окраине необъятных Брянских лесов, в живописной местности на берегах реки Сев. До войны люди жили здесь спокойно, трудились не покладая рук и были уверены в завтрашнем дне. Деревня выделялась из всех остальных. По плану ГОЭЛРО в 1926 году на реке была построена электростанция. Были в деревне свои мельница, маслобойка, большой колхозный сад и пасека. При советской власти открыли начальную школу и ясли, построили клуб, в котором располагалась библиотека, работали кружки, два раза в неделю бесплатно показывали кинофильмы. Были и машина грузовая (полуторка), и своя молотилка, и несколько косилок-лобогреек, хороший табун лошадей, молочнотоварная ферма, свиноферма, птицеферма и овчарня, небольшой кирпичный завод. «Лампочки Ильича» горели не только в домах, они освещали улицы, сараи, склады. Вечером, когда на столбах вдоль улиц зажигались огни и все это отражалось в реке, была такая красота, что незнакомые люди, впервые проезжая через деревню, спрашивали: «Что это за чудо такое, что это за городок?» Им отвечали: «Это не городок, это деревня, колхоз «Коммунион». Удивлялись люди потому, что во всей округе электрический свет горел в домах только в райцентрах — в Суземке и в Севске. Были до войны в деревне и печальные времена: голод в 1933 году. Но к 41-му году все опять наладилось. Собирали хорошие урожаи. Хоть земли там и подзолистые, бедные, но люди трудились с душой.

Осенью колхозники получали заработанное натурой. Груженные доверху подводы развозили мешки с зерном, с яблоками из колхозного сада, крынками с медом с пасеки. В каждом дворе были свои куры, гуси, утки, свиньи, овцы, корова. Молодежь — основной зачинщик всех нововведений в жизни деревни — создавала свои бригады, устраивала соревнования. Все делалось с огоньком. По окончании полевых работ устраивались праздники. В клубе накрывались столы, а если погода была хорошая, то и прямо на улице. Все продукты выделял колхоз. Пили мало, но веселье лилось рекой. Петь любили. На работу, с работы шли с песнями. Думали, верили — так будет всегда.

Война застала меня в пионерском лагере. Был тихий час после обеда. Вдруг раздались звуки горна и барабанная дробь. Дети в недоумении вскакивали и неслись на линейку. Туда уже несли знамя и портреты членов политбюро. Ничего не понимая, замерли в строю. Начальник лагеря, пионервожатые и весь персонал были на площадке. «Ребята! — подняв руку, сказал начальник лагеря. — Сегодня ночью фашисты напали на нашу страну. Напали, как воры — из-за угла, внезапно. Уже бомбили Киев». Зашумела линейка, но строй не нарушился. Начальник продолжал: «Я сообщил вам страшную весть, но никакой паники не должно быть. Вы советские пионеры, вы стойкие ленинцы, вы наша боевая, надежная смена. Вы всегда должны быть уверенными в себе и верить в нашу страну. Война долго не продлится. Победа будет за нами!»

Через два дня за мной приехал папа. А через месяц, в конце июля, мы проводили его на фронт. От него пришло только одно письмо. В том же сорок первом он погиб на Украине под Кременчугом. Папа находился на танке, а танк подбили фашисты. Нам рассказал об этом очевидец его гибели. Но после войны мы почему-то получили извещение, что папа пропал без вести. Так в одиннадцать лет я стала сиротой.

Но самое страшное было еще впереди. Оставшиеся в колхозе старики, женщины и дети трудились, как прежде. Потом народу стало еще меньше: несколько человек послали отгонять колхозное стадо в тыл, а девушки и парни непризывного возраста постоянно уходили к линии фронта на заградительные работы.

В августе 41-го через деревню потянулся поток беженцев, потом пошли воинские подразделения. Жители спрашивали у командиров, почему они отступают, но те успокаивали: «Это не отступление, а переформирование».

Колхозники стали готовиться к встрече врага. Разделили на всех лошадей — получилось по одной на три семьи. Зерно и все ценное зарывали в землю. Резали свиней и тоже зарывали в землю. Прятали от врага все, что можно, и надеялись, что это ненадолго, скоро наши вернутся.

Фронт подходил все ближе, но мы не хотели этому верить. Верили в непобедимость нашей славной Красной армии. Но однажды ночью вся деревня была разбужена страшным грохотом. Звенели стекла в домах, дрожали стены. Люди повыскакивали на улицу. Кто бежал в погреб, кто к реке, в кусты. Стало очевидно — война подошла вплотную. В эту ночь шел бой всего в трех километрах от Подгородней. А через два дня мы увидели немцев.

Это был страшный день. Они тут же повесили молодого мужчину, который по болезни не был призван в армию. Повесили за то, что он заступился за жену с ребенком, которых солдаты выгоняли из дома. Взорвали электростанцию, сожгли клубную и школьную библиотеки, арестовали пятерых девушек. Девчата хотели уплыть на лодке из деревни, но их заметили, начали стрелять в воздух, и они вынуждены были причалить к берегу. Беглянок заперли в пустой избе. Среди них была и моя старшая сестра. Меня с мамой тоже выгнали на улицу, но нас приютили соседи (там болела бабушка, и немцы не остались у них).

Всю ночь на улицах горели костры. Солдаты несли все из кладовок, сараев, стреляли в плавающих по реке гусей, уток, ловили поросят и тащили к кострам, жарили, пировали. Лающая немецкая речь раздавалась над деревней. Такого шума наша деревушка не слыхала со дня основания.

Об аресте девушек знала вся деревня. И вся ночь прошла в страхе: что с ними будет? Утром матери пошли к главному немцу с просьбой отпустить дочерей. Но фашист еще спал, и к нему не пустили. Только после полудня, когда немцы ушли, все жители кинулись к той избе, сбили замок и выпустили несчастных. После немцы еще несколько раз появлялись в Подгородней Слободе, но не задерживались — спешили к Москве.

Председатель нашего колхоза, оставленный для подпольной работы, находился в партизанском отряде, но часто приходил домой. Отряд был сформирован еще до прихода врага и назывался «За власть Советов». База отряда находилась в десяти километрах от нашей деревни, и партизаны были у нас частыми гостями. Жители помогали им одеждой, продовольствием, фуражом для лошадей. К середине февраля 1942 года партизаны освободили всю территорию Суземского района. В апреле 1942 года фашисты предприняли карательные вылазки против партизан и групп самообороны Суземского района. В занимаемых селах немцы сжигали дома, убивали мирных жителей. В Суземке и других соседних населенных пунктах загоняли людей в дома, сараи и поджигали. В нашей деревушке фашисты сожгли все, что могло гореть: дома, сараи, постройки на колхозном дворе, склады и даже вырубили сады. А самое страшное — расстреляли 25 человек. Мы с мамой и двумя старшими сестрами успели уйти в лес к партизанам. Сестры были приняты бойцами в отряд, а мы с мамой вместе с другими уцелевшими семьями жили в шалашах. К зиме в глухом урочище вырыли землянки и назвали поселок «Негде деться».

В марте 1943 года части Красной армии освободили город Севск, весь наш Суземский район. Люди радовались освобождению, планировали будущее: «Выйдем в апреле на свои пепелища, пока поживем в погребах, будем сеять, строить школу, дома, налаживать колхозное хозяйство». Но…

Части Красной армии отступили, сдав врагу всю освобожденную территорию. Лето 1943 года было самым тяжелым для партизан и их семей.

И днем, и ночью шли бои. Все пылало и гремело вокруг. И май, и июнь, и июль, и август стонал Брянский лес. С обеих сторон были большие потери. Лес был завален трупами. Мы уходили с обжитых поселков в глубь лесов, но никто уже не знал, где наш отряд, кто живой, что делать, куда и где можно еще спрятаться, чтобы спастись. Голодные, опухшие, грязные, завшивевшие люди забирались по шею в болото, в крапивные заросли.

Уже не было ни скота, никакого другого пропитания. Ели траву, листья липы, желуди. Навалились тиф, лихорадка, дизентерия. Командование партизанских соединений решило идти на прорыв. Во время него мы с мамой и больной тифом сестрой и другими семьями партизан были окружены. В болоте, куда мы спрятались на ночь, нас взяли в плен. А потом угнали в концлагерь «Локоть-Брасово», находившийся на территории Брасовского района Брянской области.

Но сначала нас пригнали на разъезд Неруса. Там весь день продержали в срубе, служившем отхожим местом и помойкой для охранявшей разъезд команды. Голодные люди кинулись к свалке отходов, где валялись позеленевшие куски хлеба и картофельные очистки. Весь день шел дождь. Мы сидели на мокрой земле. Это был конец июля. Вечером нас всех посадили в грязный товарный вагон, закрыли двери. Люди облегченно вздохнули: хоть и грязно, и тесно было в вагоне, но зато сухо и тепло…

В полночь двери вагона с лязгом открылись и двое верзил, поднявшись в вагон, начали освещать фонариками дремавших людей. Около двери находилась молодая женщина, выбор пал на нее. Ее увели. Люди задвигались, зашептались, стали прятать женщин. Мама уложила сестру на пол, сверху положили на нее мешок с вещами.

Фрося (так звали женщину, которую увели) вернулась в вагон вся в слезах, а потом за ней снова пришли… Утром вагон подцепили к паровозу и потащили на станцию Холмечи. Там нас высадили и погнали. 40 километров мы шли, окруженные солдатами и овчарками. Вечером в поселке Локоть нас поместили в тюрьму. На полу камеры лежала грязная, в бурых пятнах солома. На стенах тоже были пятна крови. Назавтра нас вывели во двор, построили в колонну и погнали в Брасово, где находился настоящий концлагерь с колючей проволокой в два ряда, под током, с вышками, с овчарками, с камерами для пыток. Там нас продержали около месяца. Кормили хуже свиней: в день давали по две старые картофелины и кружку воды.

За две недели до освобождения нашего района и за три недели до освобождения всей Брянской области нас повезли в Германию. Вагон открывался, когда приносили еду — ту же, что в лагере: две картофелины и кружка воды. В углу вагона был сток, куда люди ночью, стыдясь друг друга, ходили по нужде.

В Германии мы попали в концлагерь в городе Галла. Был сентябрь, и нам по-прежнему давали только картошку и воду. Каждое утро — построение на плацу, проверки и наказание провинившихся на глазах у всех. Гоняли в поле собирать камни. Я была не в силах поднять корзину с камнями и мама одной рукой несла свою, другой помогала мне. Соломенные матрац и подушка после такой работы казались пуховыми. Глаза закрывались мгновенно. Вдобавок ко всему у меня, как и у других детей, за время пребывания в этом лагере несколько раз брали кровь. От голода и тяжелой работы постоянно болела голова, дрожали руки, ноги.

Каждое утро фашисты устраивали себе развлечение — собирали людей на плацу, потом разгоняли в разные стороны женщин, детей, стариков. Матери не отпускали от себя детей, тогда их били плетками. Натешившись, фрицы отпускали детей к матерям и опять загоняли всех в сарай. Кроме девушек и молодых женщин — их уводили из лагеря, и никто не знал, вернутся ли они. Они возвращались, а назавтра все повторялось.

В начале октября из вновь прибывших отобрали группу в пятнадцать-двадцать человек и отвезли в город Зандерхаузен. В эту группу попали мы с сестрой и мама.

В Зандерхаузене всех быстро разобрали в помещичьи хозяйства. Только никто не хотел брать нашу несчастную семью — мать и двоих дочерей. Мы были настолько истощены, худы и бледны, что все отворачивались. Только под вечер появилась молодая, лет тридцати пяти, женщина. Выбирать ей было уже нечего и она забрала нас.

В усадьбе нас сразу отправили на скотный двор убирать коровники и кормить скот. Двор был очень большой: коровники, конюшня, овчарня, свинарники, своя кузница, своя мельница, два двухэтажных дома. В первый вечер мы убирали до полуночи. Потом получили по три картофелины в мундире и по четвертинке огурца. С этим и легли спать. Разбудил стук в окно и окрики: «Ауфштейн! Шнель, шнель, руссиш швайн!» После уборки во дворе нам дали по чашке кофе из каштановых желудей с двумя тонюсенькими ломтиками хлеба. После завтрака отправили в поле.

На нас были жакеты и юбки, деревянные башмаки. В поле выгоняли на работу и поздней осенью, и зимой. Я постоянно была покрыта фурункулами. Адское положение изматывало не только физически. Презрительное отношение хозяев к своим рабам было невыносимым. Хозяйка постоянно плевалась, проходя мимо нас.

Но была здесь у меня и защитница — дочь хозяйки Анна-Лиза. Когда меня наказывали, приговаривая, «отведем в полицию, оттуда тебя отправят в концлагерь», Анна-Лиза всегда жалела меня, приносила мне кусок хлеба.

Шел 1944 год. Больше всех страдала в неволе мама. Рабское положение, тяжелый труд, постоянный голод (половину своей скудной пайки она отдавала нам с сестрой), страх за горькую судьбу дочерей наталкивали маму на мысль оборвать жизнь себе и мне. Сестру она не посвящала в свои планы — ей был уже 21 год, а меня не хотела оставлять на дальнейшие мучения. Остановило маму открытие второго фронта. Рассказал нам об этом пленный офицер, который работал у другого бауэра. Надежда на освобождение удерживала от ухода из жизни. В апреле в город вступили американские войска. Наших союзников фашисты меньше боялись. В тот день нас не отправили в поле. Мы в подвале перебирали картошку. Прибежала Анна-Лиза и сказала: «Мама велела вам выходить и идти в вашу комнату. К нам пришли американские солдаты, хотят вас всех видеть». Мы услышали долгожданное: «С сегодняшнего дня вы свободные люди». В этот день впервые за все время мы ели картофельный суп. Были на столе и хлеб, и даже несколько кусочков колбасы. На прощанье американцы сказали, чтобы мы ничего больше не делали. Но после их ухода мы опять отправились на скотный двор.

В первых числах мая всех пленных собрали в концлагере «Дора». Эта фабрика смерти находилась недалеко от города Нарухаузен. Там в пещере, в горе Кронштейн, находился завод, где производились снаряды «Фау». Сам концлагерь располагался у подножия горы.

Первые освобожденные пленные, привезенные американцами в это жуткое место, застали еще неубранные трупы повешенных и несгоревших каторжан. Я увидела еще висевших на виселицах людей, две ямы с пеплом и несгоревшими костями, огромную кучу волос.

Это был филиал знаменитого Бухенвальда. Те же бараки, те же вышки с наблюдателями, та же колючая проволока под током, крематорий, те же собаки-овчарки, те же овчарки-люди. Страшное место, жуткое место. Узники работали по 15-16 часов, неделями их не поднимали на поверхность. Они считались засекреченными и были обречены на смерть. Когда производительность труда узника была уже недостаточной, дальнейший его путь лежал в крематорий.

Нас разместили по баракам по национальной принадлежности. Сколько же там было народа! Вся Европа. Нас хорошо кормили, разрешали свободно ходить по лагерю, но за ворота не пускали. На вышках маячили наблюдатели в американской форме. Мы пробыли там май, июнь и половину июля. Снова жили в полном неведении, что с нами будет. Потом на переговоры с американцами приехали представители советского командования. «Родина ждет вас!» — такими словами закончил свою речь представитель советской стороны.

Через несколько дней нас погрузили в большие машины и повезли в неизвестном направлении. Слышались разговоры: «Вот довезут до Франции, а там на корабль — и в Америку, их плантации обрабатывать». Спустя два-три часа машины подъехали к небольшой речке. Первая машина остановилась перед мостом, за ней — вся колонна. На противоположном берегу стоял стол, покрытый красной материей, стояли люди в красноармейской форме, держали флаги и говорили на родном русском языке. Духовой оркестр играл марши. Увидев все это, люди в машинах встали и заплакали.

Это был не тихий плач и даже не громкие рыдания. Это походило на рев раненого зверя — так вырывалась накопившаяся тоска по Родине….

В сентябре 1945 года мы вернулись в свою родную деревушку. На месте, где стоял дом, рос бурьян и торчали остатки от разобранной русской печки. Мы поселились в погребе, где прожили до лета 49-го. После жизни в лесу, после каторги у меня обострился суставной ревматизм и болело сердце. Мама страдала от головных болей и болей в сердце. А сестра теряла рассудок — надругательства и побои сделали свое дело. К концу своей недолгой жизни она окончательно лишилась памяти. Их давно уже нет на свете: ни мамы, ни сестры. Только я, инвалид второй группы, еще жива.

Я училась в школе, а летом работала в колхозе, где в ту пору все делалось вручную. Кто жил в послевоенной деревне, там, где «похозяйничали» немцы, тот поймет, как нелегко это было. Но я была на родной земле!

Потом я окончила педучилище, работала в школе. Вышла замуж за военного, много кочевала по Союзу. Работала, где была возможность, — на стройке, в книготорговле, в военкомате. Вырастила двух прекрасных сыновей. Есть у меня три внучки и один внучек. И самое мое большое желание — чтобы никогда не было войны, чтобы моим внукам даже во сне не привиделось то, что довелось испытать мне.

Прошло почти шестьдесят лет со дня окончания войны, но она не ушла из памяти тех, кого накрыла своим черным крылом.

Я тебя проклинаю, война…

Сколько жизней ты забрала,

Покалечила сколько людей,

Среди них — неповинных детей.

Люди! Услышьте призыв:

Чтобы каждый рожденный был жив,

Заградите дорогу войне.

Счастье, мир пусть царят на земле…

Треблинка (концентрационный лагерь)



Регулярная статья

Тип статьи:

Треблинка, созданный нацистами в годы Второй мировой войны крупнейший в Польше лагерь смерти; село и полустанок на второстепенной железной дороге между станциями Малкиня-Гурна и Седльце северо-восточнее Варшавы.

Треблинка I

Весной 1941 г. около песчаного карьера в нескольких километрах от села Треблинка был устроен небольшой штрафной трудовой лагерь, где отбывали наказание за незначительные нарушения оккупационного режима главным образом поляки. Впоследствии в лагерь начали поступать евреи; в отличие от поляков, они почти никогда не покидали его живыми.

Через Треблинку I, как стали позднее называть лагерь, до его закрытия в июле 1944 г. прошло несколько десятков тысяч человек, и 90% погибших в нем были евреи, замученные голодом (им полагался намного меньший пищевой рацион, чем причисленным к арийцам полякам, которые к тому же имели право получать от близких продовольственные посылки), непосильным каторжным трудом и жестокими издевательствами, а часть погибла в результате систематических зверских убийств за малейшую провинность.

Треблинка II

В конце мая 1942 г. нацисты в глубокой тайне приступили к строительству нового лагеря; оно было закончено 22 июля того же года. Территория площадью 24 га с подведенной к ней специальной железнодорожной веткой была окружена двойной оградой трехметровой высоты, которая скрывала от постороннего глаза все происходящее внутри, а также рвом глубиной три метра.

Существование лагеря было засекречено так, что на подступах к нему на расстоянии в 1 км открывали огонь без предупреждения, а самолетам немецкой армии запрещалось летать над этим районом. Начавшие поступать сюда с 23 июля 1942 г. по строгому расписанию железнодорожные составы с евреями останавливались с внешней стороны этой ограды, и не только паровозным машинистам и кочегарам, но и охране, сопровождавшей узников, не разрешалось переступать границу лагеря.

Система работы лагеря смерти

В Треблинке более изощренной, чем в других лагерях, была система обмана: от жертв до последнего мгновения скрывали, что их ожидает смерть, таким образом удавалось в большинстве случаев предотвращать акты сопротивления, поэтому не было необходимости увеличивать персонал лагеря, который не превышал 30 эсэсовцев и около сотни вахманов-украинцев.

Евреи из стран Западной и Центральной Европы обычно прибывали в Треблинку в пассажирских поездах (по билетам, которые они сами покупали), часто в вагонах второго класса, с большим багажом, рассчитывая, что их везут, как и обещали, в переселенческий центр, откуда направят в места постоянного проживания в одну из стран Восточной Европы. Выходя из вагонов, они видели железнодорожную станцию с билетными кассами, рестораном, стрелками-указателями платформ, откуда отправлялись поезда в Варшаву, Белосток, Барановичи и т. п., с оркестром, игравшим веселые мелодии.

Совсем иначе доставляли в Треблинку евреев из стран Восточной Европы: в забитых до предела и запертых товарных вагонах, без воды и пищи, под охраной, подвергавшей их уже в пути жестоким издевательствам. Спустя несколько минут после прибытия положение и тех и других уравнивалось: все они без различия становились объектами зверского обращения.

Технически массовое умерщвление людей производилось в Треблинке примерно так же, как и в других лагерях уничтожения (см. Белжец, Майданек, Освенцим, Собибур, Хелмно). Сначала происходила предварительная обработка жертв: под страхом немедленной смерти они сдавали все привезенные с собой вещи, в первую очередь ювелирные изделия и другие драгоценности, деньги, часы и т. п., их принуждали раздеваться догола и аккуратно складывать снятую одежду; мужчины раздевались на месте, женщины, которым сбривали волосы, и дети — в специальном бараке.

Из Треблинки в Германию шли сотни эшелонов с тщательно отсортированной одеждой и обувью, женскими волосами и вещами, имеющими какую-либо ценность. Всех больных, стариков и инвалидов, неспособных самостоятельно пройти несколько сот метров, направляли в другой специальный барак с вывеской «лазарет» и красным крестом на стене, где эсэсовец в белом халате их тут же пристреливал.

Людей уничтожали в газовых камерах: вначале было три сравнительно небольших (4х4 м), а с осени 1942 г. к ним прибавились еще десять камер вдвое большей площадью каждая. В Треблинке, как и в других лагерях, газовые камеры были замаскированы под душевые. После того, как камеру заполняли людьми, в нее подавали отработанные газы от непрерывно работавшего двигателя тяжелого танка.

От других лагерей смерти Треблинка отличалась прежде всего своей рекордной производительностью. Более четко, чем в других лагерях, были организованы прием и разгрузка железнодорожных составов. Газовые камеры заполнялись с большей плотностью и работали в непрерывном режиме. В 200 м от камер были расположены три огромных рва, куда немедленно сваливали трупы.

Хронология массовых убийств

С 23 июля по 21 сентября 1942 г. в Треблинке погибло 254 тыс. евреев из Варшавы и 484 тыс. из других областей генерал-губернаторства (части Польши, не включенной в Рейх). С сентября 1942 г. по январь 1943 г. было уничтожено 107 тыс. евреев из района Белостока. Летом и осенью 1942 г. в газовых камерах было уничтожено семь тысяч евреев из Словакии, 5–25 октября 1942 г. их судьбу разделили восемь тысяч евреев из гетто Терезина. Сюда же привезли для уничтожения четыре тысячи евреев из оккупированной Болгарией греческой области Фракия. Уничтожение евреев продолжалось и в 1943 г. В конце марта 1943 г. в Треблинке было убито 2800 евреев из Салоник, а в начале апреля погибло семь тысяч евреев из югославской Македонии. В лагере погибло и две тысячи цыган.

Всего в Треблинке было уничтожено 870 тыс. человек. Подавляющее большинство жертв (99.5%) были евреями из Польши.

Наиболее интенсивно газовые камеры Треблинки использовались с середины августа до середины декабря 1942 г. и с середины января до середины мая 1943 г. В эти месяцы сюда почти ежедневно прибывали несколько эшелонов с жертвами (в одном эшелоне было не менее 60 вагонов, в каждом их которых минимум 150 человек), и к приходу следующего поезда практически никого из предыдущего уже не было в живых.

Сопротивление

В Треблинке отсрочку от смерти получили на считанные дни несколько сот молодых и крепких мужчин, которых отбирали из каждого эшелона главным образом для «работы с трупами» и вскоре также отправляли в газовые камеры, заменяя их другими, и на недели и даже месяцы — несколько десятков квалифицированных плотников, каменщиков, пекарей, портных, парикмахеров, врачей и т. д., обслужи­вав­ших лагерный персонал.

Среди обслуживающего персонала возникла подпольная организация, впоследствии она выработала план восстания. Во главе подпольной организации стояли врач эсэсовского персонала Ю. Хоронжицкий и главный капо инженер Галевский, в секторе уничтожения подпольщиками руководил бывший офицер чехословацкой армии З. Блох. Среди руководства были и другие евреи-капо и старшие рабочих групп. При попытке купить оружие у охранника-украинца доктор Хоронжицкий попал в руки СС и погиб.

С весны 1943 г. появились признаки сворачивания лагеря. В марте 1943 г. в Треблинку прибыл Г. Гиммлер, который, ознакомившись с работой лагеря, приказал сжигать сотни тысяч трупов, сваленных во рвы, и вывозить пепел далеко за пределы территории. Эта операция получила название «Акция 1005». В Треблинке не было крематориев, поэтому на колосниках из рельсов были спешно сооружены гигантские печи на открытом воздухе, в которых днем и ночью сжигали трупы. С середины мая 1943 г. резко сократилось количество прибывающих транспортов.

Все это прибавило решимости членам еврейской подпольной организации, и они ускорили подготовку к восстанию, замысел которого предусматривал массовый побег, расправу с палачами и поджог лагеря. Подпольному комитету удалось раздобыть топоры, ножи, дубинки и даже гранаты, пулемет, карабины и пистолеты, которые были вынесены через подкоп из барака-арсенала, и достаточное количество бензина.

Восстание началось, как и было запланировано, 2 августа 1943 г. Было убито несколько эсэсовцев и их украинских помощников, сожжен ряд лагерных построек, проделаны проходы в лагерной ограде, через которые многим узникам удалось бежать в близлежащие леса. Нацистам после первого замешательства удалось подавить восстание (для этого даже пришлось вызывать авиацию), посланные за беглецами соединения настигли и безжалостно расправились почти со всеми из них. В живых осталось 70 узников-евреев.

Ликвидация лагеря

Восстание, однако, резко ускорило ликвидацию лагеря. К октябрю 1943 г. были взорваны газовые камеры, уничтожены печи, разобраны деревянные бараки. В следующие месяце нацисты сняли ограду, снесли здание вокзала, разобрали рельсовые пути и увезли шпалы, засыпали и сровняли с землей рвы, территорию лагеря засеяли люпином.

Однако нацистам не удалось скрыть совершенные ими в Треблинке злодеяния. Многое стало известно от спасшихся бегством узников, от польских крестьян, живших в окрестностях лагеря и мобилизованных нацистскими властями вывозить оттуда пепел, из документов гестапо и СС, в том числе железнодорожных накладных, табелей железнодорожных вагонов, расписаний поездов, отправляемых в Треблинку и возвращающихся оттуда, и т. д. В 1945 г. в Москве советским военным издательством был опубликован очерк В. Гроссмана «Треблинский ад», переведенный затем на иврит и другие языки.

Память и попытки наказания виновных

Долгие годы память о сотнях тысяч замученных в Треблинке людей была предана в Польше забвению. Местные жители и солдаты находившейся неподалеку советской военной базы перекапывали почву на территории лагеря в поисках золотых зубов и других ценностей. Только спустя почти два десятилетия после окончания Второй мировой войны под давлением мировой общественности, прежде всего еврейской, на месте лагеря был построен мемориал в виде кладбища, в центре которого — сотни камней; на них выгравированы названия стран и местностей, жители которых погибли в Треблинке.

Возмездие настигло лишь немногих преступников, совершавших злодеяния в Треблинке. В 1951 г. суд во Франкфурте-на-Майне приговорил И. Хитрейтера, известного в лагере садиста, к пожизненному тюремному заключению. Лишь через 20 лет после окончания Второй мировой войны некоторые из палачей Треблинки предстали перед судом. Два процесса происходили в Дюссельдорфе (Германия). На первом процессе (октябрь 1964 г. – август 1965 г.) судили десятерых эсэсовцев. Заместитель коменданта лагеря К. Франц и еще трое подсудимых были приговорены к пожизненному заключению, пятеро — к срокам заключения от трех до 12 лет, а один оправдан. На другом процессе (май–декабрь 1970 г.) был приговорен к пожизненному заключению бывший комендант лагеря Ф. Штангль, арестованный в Бразилии и выданный Германии.

В 1987–88 гг. в Иерусалиме состоялся судебный процесс над И. Демьянюком, которого многие уцелевшие узники Треблинки идентифицировали с украинским вахманом по кличке Иван Грозный. Демьянюк до этого 40 лет прожил в США; он был лишен американского гражданства за сокрытие того, что служил охранником в нацистских концлагерях, после чего его выдали израильскому правосудию. На основании показаний свидетелей, а также некоторых документов 18 апреля 1988 г. иерусалимским окружным судом Демьянюк был приговорен к смертной казни.

Слушание его дела в Верховном суде Израиля началось весной 1990 г. и продолжалось до июля 1993 г., когда высшая судебная инстанция еврейского государства приняла решение об отмене приговора и освобождении Демьянюка из-под стражи. Основанием для такого решения стала недоказанность идентичности Демьянюка и Ивана Грозного, поскольку не во всех документах, обнаруженных в советских архивах, к которым был открыт доступ, эта кличка связывалась с именем И. Демьянюка.

В кибуце Лохамей hа-геттаот оставшиеся в живых узники Треблинки создали макет этого лагеря смерти. Один из немногих выживших участников восстания — Самуэль Вилленберг — после войны написал книгу «Восстание в Треблинке».

Поэма Александра Галича «Кадиш» посвящена «памяти великого польского писателя, врача и педагога Якова Гольдшмидта (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната «Дом сирот» в Варшаве в лагере уничтожения Треблинка».

Примечания

Треблинка (концентрационный лагерь) на Викискладе?

  • КЕЭ, том 8, кол. 1045–1048
  • Очерк Василия Гроссмана «Треблинский ад»
  • Информационный сайт «Треблинка»
  • Поэма «Кадиш» Александра Галича

Уведомление: Предварительной основой данной статьи была статья ТРЕБЛИНКА в ЭЕЭ

п·о·р Концентрационные лагеря нацистской Германии

Амерсфорт • Арбайтсдорф • Баница • Бардуфосс • Белжец • Берген-Бельзен • Берлин-Марцан • Больцано • Брайтенау • Бретвет • Бухенвальд (cписок подразделений) • Вайвара • Вернет • Вестерборк • Герцогенбуш • Грини • Гросс-Розен • Дахау • Дзялдово • Дора-Миттельбау • Дранси • Дрозды • Заксенхаузен • Кауферинг • Клоога • Ковно • Майданек • Мальхов • Малый Тростенец • Маутхаузен • Нацвейлер-Штрутгоф • Нидерхаген • Нойенгамме • Олдерни • Ораниенбург • Ордруф • Освенцим • Плашув • Равенсбрюк • Рига-Кайзервальд • Рисьера-ди-Сан-Сабба • Саймиште • Саласпилс • Собибор • Терезиенштадт • Треблинка • Узедом • Фелстад • Флоссенбюрг • Форт Бреендонк • Форт де Роменвиль • Хелмно • Хинцерт • Црвени Крст • Штуттгоф • Эстервеген • Юнгфернхоф • Яновский

100px

Исповедь узников Освенцима: Чтобы выжить, мы ели траву и газеты

11 апреля отмечается Международный День памяти узников фашистских концлагерей. 11 апреля 1945 года узники Бухенвальда подняли интернациональное восстание против гитлеровцев и вышли на свободу. Поэтому именно этот день назван ООН Днём памяти.

В Одоевском районе Тульской области живёт Константин Жуков. Почти вся его семья прошла через ужас Освенцима.

Листая старые фотографии, Константин Жуков до сих пор не может сдержать волнения и слёз

События тех далёких лет вспоминать Константину Николаевичу до сих пор очень трудно и больно: снова от волнения пропадает голос, а на глаза предательски наворачиваются слёзы… Но стереть из памяти прошлое невозможно. Да и как тут забудешь шалаш в белорусском лесу, постоянный вой волков вокруг, холод нар концлагеря, грязь, голод, болезни… Именно там, в этом далёком и страшном прошлом, остались самые дорогие и близкие Константину Жукову люди…

Лагерь Освенцим. Фраза на воротах «Arbeit macht frei» в переводе означает «Труд делает свободным» или «Труд освобождает»

Костя Жуков родился в 1940 году в Витебской области. Когда в Белоруссию пришли оккупанты, его отец Николай Жуков вместе со старшей дочкой — ей тогда было около 14 лет — ушёл в партизаны.

Немцы начали расстреливать семьи партизан, сжигать их дома. Спасаясь от расправы, семья Жуковых была вынуждена спрятаться в лесу.

— Я был очень мал и сам почти ничего не помню, — рассказывает Константин Николаевич. — Даже не помню, как звали маму, бабушку и маленького братика, который на тот момент был ещё грудничком. Сестра Нина рассказывала, что жили мы в шалаше, который для нас сделал отец. Папа при возможности старался приходить к нам из партизанского отряда, отстреливал голодных волков, которые кружили возле шалаша. Мама сделала гамаки, в них мы и спали. Мы захватили с собой барана и корову. Барана вскоре зарезали, съели, а из шкуры сшили одежду. А корову однажды ночью у нас украли. Её мычание раздавалось в лесу. Бабушка хотела идти на звук, но мать её удержала.

Фашисты постоянно рыскали по лесам. Прячась, семья Жуковых уходила в болота. Но сколько ни прячься, тебя всё равно найдут. И однажды немцы всё же схватили Жуковых и отвезли в Польшу, в город Освенцим. Бабушка, мама, дочка Нина и три сына — Гриша, Костя и грудничок — оказались в концлагере Аушвиц (Освенцим). Каждому из них, даже грудному малышу, на руке вытатуировали номер. У Константина был 149893, у Григория — 149894.

Мама каждый день ходила на работу, а детей использовали для забора крови, в которой очень нуждались немецкие солдаты.

Ослабленные, голодные и обескровленные, дети-заключённые порой даже не могли сами вернуться в барак. Их приносили. Самый маленький из Жуковых не выдержал этих зверств и умер.

— С братом Гришей нас разлучили очень быстро, — рассказывает Константин Николаевич. — В концлагере я остался с 6-летней сестрой Ниной. В Освенциме мы пробыли с сентября 1943-го по август 1944-го. Лица мамы я не помню, перед глазами только какой-то расплывчатый образ. То ли это мама, то ли одна из монахинь, которым разрешали навещать нас в концлагере.

Знаю, что после трёх месяцев изнурительных работ мать упала на землю, и её забрали. На следующий день мы пошли её искать. За бараками нашли сколоченный из досок сарайчик. Мы открыли дверь и увидели там множество голых тел, уложенных под самый потолок. Сейчас я понимаю, что среди них была и наша мама. Её убили в газовой камере, а тело вместе с другими трупами сложили в сарае. Летом их сжигали в крематории.

Маленький Костя Жуков,
1948 год.

Ещё помню, что в нашем бараке около окна стоял огромный чан, или мне он таким казался. Туда привозили и сливали отходы из столовой. Люди кидались к нему и хватали еду, кто как мог — ложкой, руками, через край… Лишь бы поесть.

В 1944 году Константина и Нину Жуковых решили вывезти в Германию на работы. Но бойцы Красной Армии освободили их эшелон. Так брат и сестра попали в Щёлковский детский дом в Подмосковье.

— Это был временный приют, состоящий из двух бараков, — говорит Константин Николаевич. — В 1948 году мы переехали жить в интернат в Сталиногорске, так раньше называли Новомосковск. Так мы с Ниной стали жителями Тульской области.

Константин Николаевич окончил школу фабрично-заводского ученичества, стал строителем. Строил дома, коровники…

— Руки нужны были для строительства социализма, — улыбается Жуков.

Со своей второй женой Валентиной большую часть времени Константин проводит в деревне Хмелевичи Одоевского района. Вместе они уже 31 год.

С сестрой Ниной Николаевной он постоянно поддерживает связь, она живёт в Кимовске.

А в 2008 году в жизни Константина Жукова произошло просто ошеломительное событие! Брат Григорий разыскал их. Встреча Константина, Нины и Григория состоялась на программе Первого канала «Жди меня».

2008 год. Встреча Константина, Нины и Григория (Гжегожа Томашевского) Жуковых на программе «Жди меня»

— В назначенный день мы приехали в Москву, — рассказывает Константин Жуков. — Мы с сестрой не могли поверить, что Гриша нашёлся.

Я сначала даже сомневался — он ли это? Но когда расстегнул пуговицу на манжете, чтобы показать татуировку из Освенцима, Григорий сделал то же самое. Руки соединились. На одной значился номер 149893, на другой — 149894. Брат!

72 года назад маленькому Косте Жукову в Освенциме выбили эту татуировку – заключённый номер 149893

Брат почти забыл родной язык. Его исповедь о «лагере смерти» перевёл его сын. В Польше я так ни разу и не побывал, но письмами со старшим братом обмениваемся регулярно. Кстати, на программе мы выяснили, что нашего отца и старшую сестру фашисты повесили — партизан нем­цам выдал предатель.

Воспоминания Гжегожа Томашевского (Григория Жукова), заключённого № 149894. Печатаются в сокращении и небольшой редакции.

«Долгие годы я боролся с мыслями о том, стоит ли вспоминать минувшие дни, кому это нужно. Сейчас я знаю, что это история, которую забыть недопустимо, которая должна быть передана будущим поколениям. Несмотря на то, что прошло столько лет, те дни стоят передо мной так, как будто это случилось всего месяц назад.

1941 год, немцы напали на СССР. В Белоруссии создаются партизанские отряды. Мой отец вступил в партизанские ряды. На партизанские семьи посыпались угрозы и репрессии, их дома жгли и взрывали… Я помню, как в нашем доме спали партизаны, приходили по одному, а рано утром покидали дом.

1942 год. Мой дом полностью сожжён, помню это пепелище. Теперь мы живём в лесу, отец сделал шалаш, у нас есть корова и баран. Мы прятались от немцев, уходя известными нам тропками в трясинистые болота. Зимой мы жили в пещере, в горах. Помню, когда настала весна, появилось много змей…

1943 год, май. Мы снова поселились в шалаше на краю леса. Отец по-прежнему приходил к нам по вечерам и защищал от голодных волков.

Спустя два дня в шалаш пришли двое немцев, что-то сказали матери. Она — в слёзы, и мы вместе с ней. Они велели нам взять скудное имущество и во второй половине дня явиться в назначенное место, на луг при дороге.

Приехал автомобиль, нас погрузили и отвезли в Витебск на станцию. Там ожидал поезд, вагоны-теплушки. Утрамбовали нас, сколько поместилось, ехали в духоте и смраде, от жажды люди теряли сознание…

Транспорт прибыл ночью. Лагерь Биркенау был очень сильно освещён, но везде царила гробовая тишина, слышалось только лаяние собак. На платформе провели сортировку, на следующий день — регистрация. Каждому из нас вытатуировали номер. Нас всех поместили на нары в кирпичном бараке, возле окна…

В годы Великой Отечественной войны
в концентрационных лагерях были замучены миллионы детей.
Немецкое название лагеря Аушвиц, польское – Освенцим

…После трагической смерти матери я заболел воспалением лёгких, бабушка отвела меня в лагерную больницу. Одним из работающих там врачей был доктор Менгеле. Эсэсовский врач, прославившийся садистскими экспериментами над детьми, в частности, пытался изменить им цвет глаз. Постоянные повязки на глазах, мази, шрамы на пальцах свидетельствовали о его экспериментах.

Из воспоминаний госпожи Аполонии из Варшавы, которая, будучи заключённой, работала в больнице: „Мне запомнился Гриша Жуков. Он не мог устоять на ножках, поэтому мы подкармливали его, чтобы Менгеле не забрал его в газовую камеру“.

Выйдя из больницы я попал в детский блок. Своей семьи я больше не нашёл. В новом бараке царила дисциплина: вставали рано, потом гимнастика, поверка.

Помню, как мы выбивали одеяла, пололи дорожки между блоками. Голод я утолял, поедая траву и газеты, так делали и другие заключённые.

В лагере распространилась эпидемия сыпного и брюшного тифа. Я заболел, и меня поместили в ревир (лагерную больницу). Я был так болен, что изо рта вытаскивал глистов и складывал рядом.

Я был сильно истощён. Вспоминает Анна Дурач из Варшавы: „Среди детей был зеленоглазый, веснушчатый четырёхлетний рыжик. Когда я его спросила: „Ты кто?“, он выговорил: „Я Гриша Жуков, мой папа в Красной Армии, а мама умерла“. „Хочешь, я буду твоей мамой?“ В знак согласия кивнул, так состоялось усыновление. И всё-таки он никогда не сказал „мама“, всегда „тётя Аня“.

Каждый день после отбоя он с трудом взбирался на наш третий ярус нар, тихонько садился в угол и примерно ждал, когда я вытащу из-под соломенного тюфяка посылку. Пока я намазывала повидлом кусок пирога, он не сводил с него глаз. А съедал его так торопливо, что за ушами трещало. После Варшавского восстания посылки перестали приходить… Я купала малыша, стирала в кружке воды его бельё. Выискивала вшей в волосиках и складках его одежды. Однажды Гриша не пришёл…“

Детский барак усиленно охранялся. Приблизиться к нему означало смерть. Я видел, как застрелили одну из матерей, когда она подошла слишком близко к нашему бараку. Стреляли в голову, я был рядом, это зрелище разбудило во мне ещё более сильный страх. Ночью, находясь среди заключённых в бараке, я слышал, как умирающие евреи жалобно молились, а утром из бараков выносили трупы.

В ноябре около 19 детей поместили в белом домике. Пришли врачи в белых халатах и обследовали нас. Утром всех, кроме меня, куда-то увезли. Вечером ребята вернулись все выкупанные и красиво одетые. Я был болен и плакал от зависти. На следующий день их вновь увезли, больше я их не видел… Я остался один с истопником крематория.

Когда пришли освободители, я лежал в больнице, истощённый до предела. Лечить меня взялся Красный Крест. Помню русские автомобили с хлебом, мне дали буханку. Мы с другом Мишкой жадно ели этот хлеб, чтобы спасти его от крыс и мышей…

Две следующие недели я осматривал разрушенный крематорий, сожжённые бараки. Во время этих скитаний стемнело, и мы с другом спали в разрушенном бараке. Возле нар всё ещё стояли миски, и крысы гремели ими. Неподалёку на нарах лежал накрытый одеялом мёртвый заключённый, пальцы ног у него были объедены.

Вскоре оставшихся детей отвезли в Освенцим и поместили в одной комнате, которую раньше занимали эсэсовцы.

Мы были заморены, в чирьях гнездились черви, а на головах — вши. Ещё долгое время после освобождения всех нас донимал понос. Такой, что выпадала прямая кишка. Мы наловчились запихивать её друг другу обратно…

Вот как описала нас в своих воспоминаниях госпожа Бунш-Конопко: „Мне поручили забрать в Кракове нескольких детей и отвезти их в дет­дом в Харбутовицах… Дети были очень худые, больные и вшивые. Они жаловались: „Тетя, вши больно кусаются!“. У каждого была ложка. Они соскребали ими струпья со своих голов… Меня ужаснуло это зрелище и состояние детей. Детям, сидящим на полу, дали гороховый суп. Когда я вернулась, неся ложки, моим глазам представилось ужасное зрелище — миски были пустыми, дети съели суп руками. Гриша Жуков был большим проказником, очень живым мальчиком с веселыми глазами и множеством веснушек…

Мы часто выходили с детьми за территорию детдома, особенно в лес.

Советские дети очень боялись собак, даже самых маленьких. При виде собаки они кричали: „Волк!“ и сбивались в кучку.

Мы устраивали детям разные игры, инсценировки. Нас радовали все нормальные проявления и проказы, их радость“.

Такими были мои первые дни вне Освенцима. Больной, грязный и страшно одинокий, я постепенно возвращался в реальный мир».

18 млн человек прошли через лагеря смерти за годы Второй мировой войны. 5 миллионов из них — граждане СССР. Всего концлагерей было более 14 тысяч.

Кстати

Шесть фильмов о «лагерях смерти»:

«Список Шиндлера», США, 1993 г.,
режиссёр Стивен Спилберг

«Пианист», Польша-Великобритания-Франция-Германия, 2002 г.,
режиссёр Роман Полански

«Жизнь прекрасна», Италия, 1997 г.,
режиссёр Роберто Бениньи

«Помни имя своё», СССР-Польша, 1974 г.,
режиссёр Сергей Колосов

«Иди и смотри», СССР, 1985 г.,
режиссёр Элем Климов

«Мальчик в полосатой пижаме», Великобритания, 2008 г.,
режиссёр Марк Херман

Фото Андрея Варенкова и из архива Константина Жукова

Галерея 6