Мы служили на байконуре

Стройбат 87-89.
За время службы мне посчастливилось увидеть и сравнить 95, 118, 110 площадки ну и поверхностно вэстеров со 113.
Разница в частях была лишь в преобладании какой -то национальности.
Пусть простят меня офицеры, разницы в поведении, и качестве несения службы были не заметны, кроме отдельных ярких товарищей выделяющихся как положительными, так и отрицательными качествами.
Дедовщины в прямом смысле этого понятия не существовало, а было землячество ( деды мыли полы до последнего дня, и духи не мыли с первого дня)
Я понимаю что, так сложилось не за один год и видимо задолго до полного развала СССР.
Ну, а 87-89, можно назвать вторым расцветом Байконура связанного с программой Энергия-Буран. Так, что же творилось в частях ВСО выше упомянутых площадок?
Слово бардак, слабо описывает, что было на самом деле. 70 процентов служащих, выглядели как немцы под Сталинградом, грязные, завшивленные, с многочисленными кожными заболеваниями и что самое страшное психически физически зашуганные своими сослуживцами, при полном попустительстве отцов командиров.
Нельзя конечно не учитывать контингент военных строителей состоявший в основном из выходцев со Средней Азии, Кавказа, славян отсидевших не большие сроки, больных, а также имевших гражданские профессии, так необходимые для строительства и обслуживания космодрома. (последним, конечно не повезло, что попали в такое окружение, но как правило, они устраивались очень не плохо благодаря своим навыкам&
Межнациональная рознь процветала, и была интегрирована во взаимоотношения между сослуживцами в виде землячества, у кого больше земляков и чем они выше «стоят» в солдатской иерархии, тем больше возможностей улучшить качество жизни, в перечень которой входило: Питание, ворованное со складов и столовой, уклонение от уборки помещений, не взирая на срок службы с последующей «припашкой» других военнослужащих, дежурства по роте(стояние на тумбочке и уборка), уклонение от работы на объектах и многое другое, что входило в службу, но называлось «западло»ну и естественно жирное место службы, позволявшее не жить в казарме и имевшее доступ к материальным ценностям.
Все, это происходило открыто и повторюсь, что офицерам на это было просто наплевать, и во многом даже выгодно.
Комбаты и командиры рот продвигали в сержантский состав те национальности( в основном кавказ) которые «держали» в страхе солдат.
Славяне, сержантский состав, в основном подыгрывали как формальным, так и не формальным авторитетам, так как добиться выполнения работ которые
считались западло можно было только от солдат не имеющих земляческих поддержек тоесть в основном чморили своих,(русские хохлов, бульбашей и наоборот) так как шансы получить отпор были минимальны.
Средняя Азия тоже попадали под раздачу, потому что делились не только по национальности но и по районам и тд .
Таким образом поддерживался «порядок»
Стукачество, особый прием отцов командиров, быть в курсе событий. В стукачи попадали либо потерпевшие, либо залетчики.
Национальность имела тут тоже решающее значение.Узбеки с большим удовольствием стучали на русских, ну и естственно наоборот.
Конечно были и добровольцы, вычислить их было куда сложнее, особенно если он из уголовной среды(навыки были отменные)
Офицеры очень не любили, когда стучали на них, к примеру особистам.Но с удовольствием пользовались информацией,для решения личной карьеры.
Еда в столовых, не поддается описанию, и даже ее многим не хватало, солдаты реально голодали, и не редко лазили по мусорникам в поисках пищевых отходов. Ситуация улучшилась в 89, когда ввели систему с раздачей по подносам.
Воровство везде, даже фотографий твоих родных и близких (этим баловались выходцы со Средней Азии, зачем до сих пор, для меня загадка).
Любой аккорд для получения отпуска или как можно раннего ухода на дембель, означал воровство строительных материалов(либо другой способ получения через земляков, то есть, то же воровство) и припахивание сослуживцев для выполнения работ.
Офицеры воровали так, что аж гай шумел, и брали и часто вымогали взятки от солдат в виде материальных ценностей, деньги, плитка ПХВ,краска, стиральный порошок, инструмент и тп.
Короче все, что в хозяйстве пригодиться.
Был, особо запомнившейся случай, когда наш офицер, взял с собой в машину ГАЗ-66 двух бойцов, со 118 привез их на 95,(расстояние знакомо для тех , кто там бывал) и заставил их спереть маскировочную сетку(для своего балкона) в штабе части, которая была уже сворована другим офицером.
На следующий день на 118 примчался полковник и был жутко возмущен таким коварством, грозился всех пересажать, впрочем, ему никто не отдал его хабар.
Были, конечно, и случаи не личной наживы — для обустройства нашего БПДП, наш командир выделил машину и лично участвовал, для воровства балконных ограждений со строившегося нового здания на 113 площадки, наша взлетка заметно обустроилась.
Самый прикольный случай, когда мы получили дембельский аккорд, тянуть паропровод от нашего БПДП, в сторону энергопоезда, он совпал с задачей от УНР, трубы мы «нашли» сами, стекловолокно тоже, стекловату не успели, а офицера с УНР поджимало время, и он решил задачу по-боевому, взяв человек 15 бабайчиков, тупо забрав стекловату со склада за котельной, тут же заставив порезать ее лопатой(для обкладывания труб и что бы обратно не забрали ) опять примчались офицеры, но поздно.
Болезни, травматизм, и высокая смертность. Фельдшеры лечили, двумя средствами, мазью Вишневского и фурацелином- это все.
Видел лично на 95-ой узбека который шел позади строя в столовую, его колбасило как при пляске святого Витта, мне пояснили, что у него поврежден позвоночник но его никак не комиссуют.
Весной 89 года к нам попал пацан, с такими линзами на очках, что когда смотришь на его лицо такое впечатление- инопланетянин.
При этом он все равно не видел, такой ржачь начинался когда он после команды отбой искал свою шконку.
Злыми сослуживцами был премудро проверен на предмет «кошения» и оказалось — реально слепой и вдобавок у него астма.
Комиссовать врачи отказывались по причине, что в карточке он здоров и значит получил это все на космодроме. Только личное вмешательство комбата Попова, позволило ему комиссоваться через пол года.(думаю он должен быть благодарен комбату) Попасть в госпиталь, солдаты боялись, уж не знаю почему.
Знаю, что когда вышел в 1988 приказ демобилизовать наркоманов, наши ушлые решили таким образом свалить, но очень скоро вернулись, рассказав, что их обкалывали серой и эту боль они не смогли перенести.
С середины 88 по 89, только на 118, погибло человек 15, на БПДП -трое при пожаре, на энергопоезде -трое( мне не дадут соврать на форуме присудсвующии с него ) и тд.
И это люди погибли на работе, а от разборок между вэстерами вообще подсчитать очень сложно, хотя архивы, наверное, сохранились.
Одного солдата откопали рядом с комендатурой, связисты прокладывали кабель и наткнулись.
Судя по состоянию, пролежал он там пару лет, видать числился в бегах.
Вновь прибывшие офицеры и солдаты быстро принимали правила службы, не все, но больщинсво.
Добавьте сюда повсеместное пьянство офицерского состава, солдатам было чуть сложнее добыть, либо произвести, но те, кто мог, отлично пользовались, давая взятки офицерам для получения определенных льгот
.
Хочу подчеркнуть, что я не пытаюсь очернить Байконур, и людей служивших в то время на космодроме, я описываю общую картину, которая была в 87-89 годах в частях ВСО, свидетелями которых являются люди, присутствующие здесь на сайте, и уверен, что все выше сказанное им хорошо знакомо.
Бунты, которые произошли в начале 90-ых годов, были совершенно естественны и очень удивительно, что они произошли не раньше.
ноябрь 1987-1989, 95,110,118 площадки

20 невероятно жизненных стишков-«пирожков»

***

а где тут руль спросил гагарин
деревня буркнул королев
еще спроси а где тут вожжи
еще поехали скажи

© garwuf

***

на просьбу игоря остаться
оксана просит уточнить
остаться в девках или в дурах
друзьями или до утра

© Arman Teo

***

когда илье звонит начальник
он сразу трубку не берет
а выжидает полминуты
и в это время он бунтарь

© Zinаid

***

приятно думать о мужчине
случайно встреченном в метро
поулыбаться и расстаться
не поломав друг другу жизнь

© Белоснежка

***

я год служил на космодроме
и лично видел как летит
ракета стартовав внезапно
под общий возглас бл##ь куда

© И.О.Гагарин

***

пришла весна теперь качели
без страха можно облизать
но оттого что стало можно
на вкус они уже не те

© коллайдерова

***

аркадий мысленно на пляже
с девчонок лифчики снимал
а анне марковне из пскова
надел рейтузы и пальто

© poet_perawkov

***

кто не рискует тот рискует
ни разу в жизни не рискнуть
и пьет шампанское в укромном
и безопасном уголке

© estь

***

капуста правда помогает
увеличению груди
берете две больших капусты
кладете в лифчик вуаля

© poet_perawkov

***

я вижу волшебство повсюду
но старый мудрый психиатр
сказал чтоб я молчал об этом
и очень хитро подмигнул

© Цай

«Порошки»

Это, пожалуй, самое известное ответвление «пирожков»: они представляют собой четверостишия с рифмующимися четными строками и короткой концовкой. Последняя двусложная строка — главная фишка «порошка»: она помогает создать остроумную миниатюру с неожиданной развязкой.

***

я знаю — путь прямой бывает.
прямой эфир. прямая речь.
а я хочу прямые руки.
из плеч.

©Migren86

***

назад листаю нашу сказку
сюжета потеряла нить
когда успел ты из копытца
попить

© Evgeniya Varvarina

***

скажи мне зеркальце хоть слово
неважно правды или лжи
все что угодно только молча
не ржи

© zrbvjd & Grga

***

давно срослись все переломы
и ссадин нет идут года
скажите все таки а свадьба
когда

© ИРа & лыжа

***

пакет подарков дарят васе
машинки книжки арбалет
ребенок радостно играет
в пакет

© Kapus

***

я остаюсь всегда ребенком
среди взрослеющих людей
мне в попу чип зашит с рожденья
и дейл

© Chrinstinct & Boroda

***

порой слова наносят раны
гораздо глубже ножевых
но к сожаленью оставляют
в живых

Как служилось на Байконуре во времена Афганской войны (1986 год). Воспоминания сержанта Зуля Молева|25.07.19 5093 Обрывочные воспоминания сержанта о самых мрачных, абсурдных и редко забавных явлениях, которые сильнее всего запали в память. Как заживо горели дембеля, бизнес в армии, эшелоны мертвых таджиков, судьба чмошников, таран сайгаков и мн. др.

О начале службы

Осень 1986 года. г. Свердловск.

Так вышло, что после энергетического техникума я не стал никуда поступать, и меня забрили в армию. Процесс призыва всегда и во всех регионах выглядит примерно одинаково, так что задерживаться на этом особо не буду.

Итак, в назначенный день и час я, прихватив пожитки, явился в военкомат. На месте была куча человеческого материала, который организовано загоняли в «ПАЗики» прапорщики и офицеры — работники военкомата. Далее нас свезли в общий призывной пункт, который находится в Егоршино. Уже там нас начали фильтровать, так называемые, «покупатели».

Это напоминало рынок. Офицеры старались отобрать себе самых адекватных, здоровых и образованных парней. Кто получше — в элитные войска, кто рахит — в попроще.

Мне повезло и с образованием, и с физической формой, поэтому меня «купили» в стройбат на Байконур, причем, минуя непосредственно часть, сразу отправили в сержантскую учебку.

Волна патриотизма

Стоит оговориться, что в конце 80-х отношение к армии было совсем другое, нежели сейчас. Никто не «косил», потому что с такой идеологической накачкой, как в СССР, вопрос «служить или шкериться?» не имел места вообще. Логика у населения была простой: если мужчина не прошел службу, значит он больной, мутант, рахит и, что еще хуже, предатель родины.

Повальное желание в 80-х раздать долги Родине поощрялось военной медкомиссией, так что в армию иной раз попадали настоящие мутанты: в нашей части служил солдат с шестью пальцами на ноге.

И ладно срочка, но ведь многие рвались воевать. В то время шла к концу Афганская война (1979-1989), и молодые ребята толпами писали заявления, чтобы туда попасть и защитить страну.
Писал и я. Если бы не слова командира части, я бы точно угодил в пекло. Речь, которой он переубедил меня, потянула бы на публичный срыв погонов, как минимум. Сказал он примерно следующее:

«Кто там в Афгане воюет? Черные? Вот пускай и воюют. Таджиков с узбеками у нас полно — пускай гибнут. А вам незачем, вы здесь нужны».

А еще командир части поделился статистикой. Ежемесячно в Афганистан уходило 32 вагона с солдатами. Обратно возвращалось только 2 вагона с живыми.

Уже позже я узнал, что двое моих знакомых с одного двора уехали воевать прямо из Егоршино. В первый же месяц вернулись. Один без ног, второй без полголовы. Просто конвой попал в засаду.

Солдатские деньги

Официальная зарплата строевого сержанта была 3 рубля 70 копеек.

Я же, получив в учебке аж три специальности, стал ценным бойцом, и командир части предложил мне подработку в электроцехе.

Нам везли на ремонт все: начиная от стиральной машины и заканчивая разводными фермами от систем запуска космических ракет.

За неполный год я заработал 12 000 рублей. Этого хватало на покупку пары-тройки «Жигулей».

Как правильно охотиться на сайгаков

Второй статьей дохода было изготовление ножей. На лезвие шли клапаны от трактора «Кировец» — отличная легированная сталь. Рукоять изготавливалась из рога сайгака, которого еще нужно было изловить. И делал я это вот как.

Со мной служил молдаванин — деревенский парень, настоящий мясник. В части он занимался тем, что чистил территорию на своем тракторе «Т-16». Под ночь, когда холодало, мы выезжали на этом тракторе на 15 км от части. Близость добычи определялась по следам крови на насте.

Сайгаки режут об наст ноги, теряют маневренность и становятся легкой мишенью. Стрелять по ним нельзя, поэтому остается только сбивать их трактором — этим занимался наш молдаванин.

Переехал одного, рога спилил, освежевал. Мясо — на шашлык, рога — в дело. Шкуру только некуда пристроить, она у них дрянная, вся в катышках.

Продал я чуть больше 20 ножей по 50 рублей. Местные из аулов их очень уважали, отрывали буквально с руками.

В общем, я не бедствовал и мог позволить себе не ходить в столовую, а питаться только в местном кафе.

Как солдату сесть на губу

Вот за столовую я и попал на губу (гауптвахту). Командир части меня лично туда определил за то, что я не кушал в столовой. За этот страшный проступок я отсидел дважды по 5 суток.

На «отсидку» нас везли в соседнюю часть, где служили ВВ-шники (внутренние войска). Мне тогда повезло, что в охране был мой земляк, иначе бы пришлось подметать плац — ползти по-пластунски 200 метров туда и обратно. Я же просто сидел в своей камере 2х3 метра и выходил только ночью покурить и выпить с земляком.

ВВ-шники (внутренние войска), кстати, домой возвращались в черных погонах (а не красных, как у них положено), иначе обиженные сидельцы могли и с поезда скинуть.

Как солдату стать чмом

Нет смысла рассказывать о банальностях, вроде умения постоять за себя и т.д. Вместо этого просто расскажу одну историю.

Был у нас один «дух» из Москвы, которого я, что называется, пригрел. Он изначально мне не понравился — было в нем что-то отталкивающее, но он имел высшее профильное образование — такие нужны были для работы в цехе. В общем, пристроил я его на обмотку двигателей. К нему мы еще вернемся.

У меня был классный мундштук из разноцветного оргстекла — я его сам выточил. Красивая вещь, штучный товар. Проходил я с ним недолго, увы — уронил прямо в сортир, в кучу фекалий.

Спустя неделю захожу в цех, а из ямы дым валит. Курить в цехе запрещено, т.к в помещении находились масляные ванны для двигателей — вспыхнет на раз. Подбегаю к яме, сдергиваю решетку, а там мой москвич сидит и курит, сволочь, через мой мундштук.

Пришлось этого товарища определить в гаражи к узбекам, на обслуживание БТРов. Всю оставшуюся службу он провалялся под техникой, весь в масле. После этого случая я за него уже не заступался, и его зачморили. Вот что в голове у человека, который в очко сам лезет?

Войска абсурда

Вообще, в армии веселого мало. Гораздо больше грустного и абсурдного. Помню, как в туалетах стрелялись солдаты. От несчастной любви или травли. И как мы стояли на плацу в +50 до того, что вакса (армейский гуталин) стекал с сапог на асфальт.

Были и межнациональные конфликты — однажды я чуть не отрубил лопатой голову азербайджанцу, чтобы проучить их диаспору — обошлось. Потом брата этого бойца нашли повешенным на башенном кране. Видно было, что каретка отогнана от стрелы, так что он, скорее всего, не сам повесился.

Один солдат на работах гаечным ключом намотку закоротил. Ходил потом лысый, потому что все волосы сгорели.

Еще был случай, когда в соседней части проводили эвакуацию перед запуском ракеты с Байконура. Однако часть дембелей нахлестались водки и спрятались в казармах. 9 человек их было. И получилось так, что ракета потерпела крушение и упала прямо на эту часть. Все сгорели.

В другой соседней части трое таджиков нашли в степи ступень от ракеты. А там металл такой мягкий — смесь алюминия и еще чего-то — легко поддается обработке и блестит пуще серебра.

Так вот.

Таджики притащили эту ступень от ракеты в часть, наделали из нее звезд и прочих украшений, а оставшийся металл закопали где-то на территории. Стоит ли говорить, что все элементы ракет — радиоактивные?

В общем, когда началась очередная проверка, дозиметры у офицеров просто зашкаливали. Никто не понимал, где утечка. И таджики молчат — боятся. В конечном счете всю часть эвакуировали, нагнали техники и за пару дней часть сравняли с землей. Как и не было ее.

С радиацией шутки плохи. Вообще, т.к. постоянные запуски предполагают истончение озонового слоя, солдатам и офицерам предписывалось передвигаться по части исключительно в головных уборах. Никто это правило, само собой, не соблюдал. В итоге многие срочники лысели к концу службы.

Капля меда

А так, если вспоминать о хорошем, на ум приходит только отпуск.

Подходит ко мне командир части и говорит: «Тебе полагается отпуск. 10 дней. Не поедешь — отправлю на губу». И я поехал. Так как солдаты перемещаются только поездами, на дорогу у меня ушло дней 6. Оставшееся время я спал и пил пиво. Вот и вся солдатская радость.

О дезертирстве

Кто-то, конечно, отпуска сам себе устраивал.

Как-то поставили нас на первичный досмотр вагонов снабжения. В одном из таких, среди коробок, мы нашли трех дезертиров. Говорят, мол, жизни не дают в части. Мы им объясняем, что впереди граница, на которой будут не стройбатовцы, а настоящие пограничники с собаками, которые найдут их и устроят настоящий арест, а потом и суд. Еле-еле уговорили их вернуться в часть. В бегах они были двое суток, в то время как дезертирство начинается с трех. В общем, нам удалось их переубедить, и ребята успели в часть вовремя. А так бы на дизель года на 3 (дисциплинарный батальон) отправились.

В конце просто скажу, что из службы я все-таки вынес кое-какую пользу. В учебке я получил несколько специальностей, а отточить их смог прямо во время службы.

Благодаря этому, я легко устроился на работу на гражданке. Человек с опытом и руками ценился, и будущее для меня обещало быть безоблачным. По крайней мере так казалось в 1988 году.

Как строили космодром «Байконур»

В начале 1955 года, в безлюдной казахской степи, рядом с богом забытым железнодорожным полустанком Тюратам высадился первый отряд военных строителей.
Ему и тысячам других вскоре прибывших сюда «стройбатовцев» предстояло возвести среди окрестных солончаков сверхсекретный объект государственной важности, который всего через два с половиной года навсегда войдет в историю человечества.


Вскоре после окончания Второй мировой войны Советский Союз приступил к разработке принципиально нового вида вооружения — баллистических ракет. На решение активно развивать ракетостроение в СССР во многом повлиял опыт использования нацистской Германией ракет V-2 («Фау-2») и находки, сделанные советскими специалистами в своей немецкой зоне оккупации. Одним из важных инфраструктурных объектов нового «ракетного проекта» стал полигон для испытаний этого вида оружия, оперативно созданный во второй половине 1940-х в Астраханской области, в районе села Капустин Яр, в 100 километрах восточнее Сталинграда (сейчас Волгоград).

Однако к середине 1950-х военным и инженерам-конструкторам в Капустином Яру стало тесно. ОКБ-1 под руководством Сергея Павловича Королева, отца советской космонавтики, занялось созданием ракеты нового типа. Р-7, или «семерка», как называли ее в обиходе, должна была стать первой на планете баллистической ракетой, способной доставить боеголовку (в том числе ядерную) на другой континент. Такая техника требовала соответствующих масштабов — правительство занялось поиском площадки для нового, куда более крупного испытательного полигона.

Р-7 была ракетой межконтинентальной, дальность ее полета превышала 8000 километров, причем головная часть в ходе испытаний должна была падать на камчатском полигоне «Кура». В соответствии с этими параметрами новый полигон должен был отвечать определенным требованиям.

Между точкой старта и точкой приземления должно было быть не менее 7000 километров, трасса полета должна была пролегать преимущественно над малонаселенными районами страны, где можно было безболезненно для экономики СССР отвести немалые по площади участки под поля падения ракетных ступеней. Наконец, строительство нужно было обеспечить инфраструктурно: подъездными путями (железная дорога), электроэнергией и пресной водой.

Специальная комиссия выбирала территорию для нового полигона из трех основных вариантов. Вполне возможно, первый спутник, Лайка, Белка и Стрелка, Юрий Гагарин и остальные советские космонавты отправились бы в свои исторические путешествия из Мордовии или Дагестана, но по тем или иным причинам ни первая, ни второй все же не подошли.

Специалисты остановили свой выбор на третьей площадке, расположившейся примерно посередине между небольшими райцентрами Казалинск и Джусалы в Кзыл-Ординской области Казахстана, у безвестного полустанка Тюратам неподалеку от еще полноводного Аральского моря, на берегу Сырдарьи, одной из крупнейших рек Средней Азии.

Казахская пустыня удовлетворяла всем требованиям специалистов практически идеально. Собственно полигон планировалось построить по соседству с большой рекой (на самой Сырдарье должен был появиться секретный город-спутник ракетчиков). Вдоль реки проходила железная дорога Москва — Ташкент, что снимало вопрос с доставкой на грандиозную стройку гигантского количества необходимых материалов. С электричеством было сложнее: первые месяцы до окончания возведения ЛЭП работы обеспечивали специальные энергопоезда.
Главным преимуществом была практически полная безлюдность района будущего полигона и перспективных полей падения ракетных ступеней на трассе полета на Камчатку. Под эти территории выделялись колоссальные площади, к счастью, малоценные в сельскохозяйственном отношении. В общей сложности из оборота выводилось около 5 млн гектаров земель.
Немаловажным фактором было и обеспечение секретности строительства — нелегкая задача, учитывая его масштабы. Чтобы запутать вражеские разведки, в 300 километрах от настоящего полигона, на северных отрогах хребта Алатау в Карагандинской области был выстроен космодром-муляж. Стартовые установки, монтажно-испытательные корпуса и прочая инфраструктура были выполнены из дерева в надежде обмануть потенциального противника. Рядом с ложным космодромом находился небольшой поселок Байконур, и именно его название использовалось советскими газетами в сообщениях об успешных космических стартах.
Американцев обмануть не получилось. Стройка в районе Тюратама была слишком масштабной, чтобы ее не заметить, и полигон регулярно попадал в объективы фотокамер известных самолетов-разведчиков U-2. С другой стороны, именно благодаря этой попытке ввести в заблуждение заклятых врагов крупнейший космодром мира и получил свое нынешнее название, географически ничем не мотивированное.
12 февраля 1955 года выбор площадки под полигон в Казахстане был закреплен в постановлении Совета министров СССР, хотя первый отряд военных строителей высадился на станции Тюратам месяцем ранее. В конце этого года на сооружении объекта, получившего кодовое название «Стадион», работало уже 2,5 тыс. военных и вольнонаемных рабочих и до 20 тыс. «стройбатовцев».
Условия были тяжелейшие. Резко континентальный климат будущего Байконура был чрезвычайно удобным лишь для запуска ракет (300 солнечных дней в году), но крайне неприятным для людей. Адскую летнюю жару (до +40 в тени) сменяли сибирские морозы (до −40) зимой. При этом работы шли, по сути, в голой степи, где компанию строителям составляли лишь немногочисленные обитатели соседнего железнодорожного полустанка, как будто сошедшие со страниц повестей Чингиза Айтматова, сайгаки да суслики.
Первые строители были вынуждены зимой жить в палатках, позже в землянках, питаться с помощью походных кухонь и пить неочищенную воду Сырдарьи. Конечно, значительную часть военных и инженеров составляли ветераны Великой Отечественной войны, привыкшие ко многому на ее фронтах, но и они оказались бессильны перед свирепствовавшими желудочно-кишечными заболеваниями.
Сражаясь со сложными грунтами, климатом и болезнями, военные строители возводили в казахстанской пустыне мечту всего человечества. Всего за два года были проведены основные работы по сооружению первой пусковой площадки, с которой новая «королевская» ракета Р-7 должна была вначале улететь на Камчатку, а затем в космос. Был вырыт котлован глубиной в 50 метров, перемещен миллион кубометров грунта, уложено свыше 30 тыс. кубометров бетона. К площадке, которой спустя четыре года предстояло стать знаменитым гагаринским стартом, подвели автомобильную и железную дороги, рядом на так называемой площадке №2 («двойка») построили монтажно-испытательный корпус.
Академик Борис Черток, ближайший сподвижник Сергея Королева, оказавшийся впервые на станции Тюратам в начале 1957 года, в своих многотомных мемуарах «Ракеты и люди» так описывал свои впечатления от будущего космодрома:
«Первое впечатление — грусть и тоска от вида облупленных мазанок и грязных улочек пристанционного поселка. Но сразу же за этим первым неприглядным пейзажем открывалась панорама с характерными признаками великой стройки. Мы поехали на „двойку“. Дорога шла прямо по плотному грунту действительно бескрайней, голой, еще зимней степи. Зимняя влага мешала истолченной почве превращаться в мелкую дисперсную всепроникающую пыль. Можно было дышать полной грудью чистым степным воздухом. Слева велась прокладка бетонной трассы ко второй и первой площадкам. К стройкам шли вереницы самосвалов с бетоном. Мы обгоняли самосвалы с капающим из кузовов свежим раствором, машины со всевозможными ящиками, стройматериалами и крытые фургоны с солдатами-строителями.
Монтажно-испытательный корпус являлся основным сооружением технической позиции на второй площадке. Нам предстояло проводить в нем все операции по подготовке ракет до их вывоза на стартовую позицию. В большой высотный зал МИКа свободно вкатывался тепловоз, толкающий впереди вагоны с блоками ракеты. Здесь, в зале, проводилась разгрузка, размещение их на время испытаний на транспортных тележках, и здесь же предстояло впоследствии проводить сборку пакетов из раздельно испытанных блоков».
15 мая 1957 года с пусковой площадки №1 Научно-исследовательского испытательного полигона №5 был произведен первый пуск новой ракеты Р-7 конструкции С. П. Королева. Пуск был неудачным («семерка» пролетела всего 400 километров), но это было лишь начало большого, наполненного триумфами и трагедиями пути. В августе 1957-го Р-7 стала первой в мире межконтинентальной баллистической ракетой, успешно доставив муляж боеголовки на камчатский полигон «Кура», а еще спустя полтора месяца, 4 октября того же года, «семерка» вывела на околоземную орбиту первый искусственный спутник нашей планеты, начав космическую эру человечества.
Параллельно с техническими сооружениями космодрома в нескольких километрах южнее рос жилой городок для будущих ракетчиков. Начавшись с кварталов, застроенных деревянными бараками, впоследствии он застраивался типичными для Советского Союза многоэтажками, вначале кирпичными, а затем панельными. «Десятая площадка», Ташкент-90, поселок Заря, наконец, город Ленинск выделялись разве что своей сверхсекретностью, отличным (в сравнении с окружающими населенными пунктами Казахстана) снабжением продуктами и промтоварами и неплохой общественной инфраструктурой, призванной скрасить жизнь вдали от Большой земли.

Ленинск, который в 1990-х переименовали в Байконур, существовал вопреки своему окружению. Проблемы с пресной водой, солончаковые почвы, быстро выводящие из строя трубы канализации, теплоснабжения и водопровода, регулярные перебои с электроэнергией, жесткий климат и не слишком приспособленное к нему типовое советское жилье — все это было повседневной реальностью для города, чье население на пике развития достигало ста с лишним тысяч человек.
Впрочем, для большинства жителей Байконура, по крайней мере в 1960—1980-е годы, бытовые проблемы были лишь слегка раздражающим фоном той тяжелой, но наполненной романтикой покорения природы работы, которой они занимались.
В 1957-м же все только начиналось. Впереди были гагаринский старт и полет Валентины Терешковой, катастрофа маршала Неделина и смерть космонавтов Комарова, Добровольского, Пацаева и Волкова, триумф автоматических межпланетных станций и провал лунной программы, «Союз-Аполлон» и станция «Мир», советский шаттл «Буран» и его гибель под обрушившейся крышей монтажно-испытательного корпуса в 2002-м, расцвет города Ленинска в 1980-е и отчаянная борьба за жизнь города Байконура в 1990-е.
За прошедшие 60 лет на Байконуре успели построить свыше 20 стартовых сооружений, 34 технических комплекса с монтажно-испытательными корпусами, два аэродрома, собственную ТЭЦ, кислородно-азотный завод, 470 километров железных и 1280 километров автомобильных дорог, десятки и сотни объектов инфраструктуры. Этот космодром, несмотря на распад СССР, — по-прежнему крупнейший космический центр в мире.
0
Борис Черток так писал в мемуарах о своем посещении Байконура в 1957 году:
«Королев обладал редким даром: он умел предвидеть будущее лучше всех своих соратников. Вспоминаю, как на его газике мы неслись по казахской степи. Дороги нещадно пылили, и я не упустил случая поворчать, что мы забрались в эту полупустыню, хотя можно было выбрать полигон в значительно более комфортном месте. Сергей Павлович воскликнул: «Эх, Борис! Ты неисправимый заржавленный электрик! Смотри и любуйся, какие кругом безграничные просторы! Мы здесь великие дела делать будем! Поверь мне и не ворчи!» Его обычно озабоченное, иногда нарочито суровое лицо на сей раз выглядело по-юношески восторженным и одухотворенным».
Сергей Павлович, как обычно, был прав.
«В первый год жизни на полигоне бетонка проходила по голой степи. Только слева, если ехать от станции Тюратам, пролегала такая же одинокая железнодорожная ветка, по которой ходили поезда, отвозившие утром офицеров на службу и вечером забиравшие их домой. Постепенно степь застраивалась. Уже через два года по дороге к МИКу (монтажно-испытательному корпусу) можно было шагать по пешеходным тротуарам, проложенным рядом с бетонкой. Жару чуть смягчали тени от тополей, высаженных вдоль дороги, и тонкие струйки орошения, спасавшие первые насаждения от неминуемой гибели.
А в начале 1990-х степи, той самой, нестерпимо жаркой и обжигающе холодной, пыльной и цветущей тюльпанами степи Казахстана уже просто не было видно. Любоваться можно было только многочисленными служебными зданиями, ведомственными коттеджами и далекой панорамой грандиозных корпусов, построенных по программам Н-1, „Энергия“ — „Буран“ и многим другим».

Все это было создано под пустынными летними суховеями и зимними снежными буранами десятками тысяч людей, в буквальном смысле совершавших трудовой подвиг во имя прогресса всего человечества, того первого шага из его земной колыбели, о котором мечтал еще Константин Циолковский.

ramsabirov

Самым приятным времяпрепровождением было на то момент дежурство по госпиталю. Мы гуляли по территории госпиталя в поисках нарушителей и ловили фаланг.
Недалеко от свинарника стояла эстакада для мытья машин. Я почти не отходил от нее, и старался все свои работы проводить рядом, по возможности. Потому что только там можно было облить себя из шланга водой, чтобы пережить эту страшную жару от солнца и от сварки. Постираться вовремя не удавалось и мою ВСО (робу) временами можно было ставить в угол, настолько она было пропитана потом и была белой от соли.
Пока я служил в госпитале, из нашей родной части в госпитале умер один азербайджанец, от дифтерии. Я слышал, что от дифтерии на Байконуре погибло достаточно много солдат. Хотя на гражданке об этой болезни почти не слышал.
В итоге всей этой службы «духом» я, похоже, сломался. Я стал совершенно нечувствительным к боли и наездам со стороны старослужащих. Стал откровенно посылать дедов куда подальше, получал соответственно взамен п…ды. А один дед как то сказал, что я пишу такие замечательные песни, а на деле оказался слабаком. Этот диалог меня добил. На фоне общей нечувствительности вдруг возникли чувства и желания. Я твердо решил, что не останусь в госпитале, где царит дедовщина, вообще жестокость. Пошел к начальнику МТО майору Лысюку и попросил, что называется, отставки. Деды меня стали пугать, что де в отряде вообще жопа, а здесь после духани вообще рай. Типа осталось потерпеть немного, до следующих духов. Но я уже ничего не воспринимал. На прощание бухой Казим вручил мне подарок – заехал мне в голову своим полуботинком, с разворота. Я даже не обиделся. Просто посмотрел на него и тихо ушел в отряд.
Отряд
Не могу сказать, что в отряде меня ждали с распростертыми объятьями. Уже утром после подъема ко мне подошел дембель по кличке Бандера (из львовских украинцев) и пытался заставить застелить ему постель. Я сейчас думаю, что возможно ему поступила такая просьба из госпиталя, потому что они очень ревностно относятся к своей епархии, и для них это как белая кость что ли. И наверное, они не хотели, чтобы о госпитале ползли нехорошие слухи. Я не знаю на самом деле точных мотивов. Но Бендеру я просто сразу послал, куда, вы знаете. К моему синяку в пол-лица, полученному от Казима, я получил разбитую губу. Уже перед построением некоторые деды мне пытались внушить, что так не делается. Дух есть дух и должен выполнять поручения дембелей и дедов, иначе тут не проживешь. Но мне было абсолютно, ну совершенно насрать на эти нравоучения. Очень скоро синяк и рана на губе прошли. Но я наконец-то почувствовал себя человеком.
В первый день я отправился на строительные работы. Кажется, месил цемент. Точно не помню. Потому что уже вечером того же дня познакомился с Вовой Авдеевым, инспектором отдела кадров в штабе и стал его учеником. По сути, я стал работать секретарем-машинисткой. Но мне это было не зазорным. Работу я делал очень хорошо и быстро вник во все тонкости службы в отделе кадров. Многих в части знал по фамилии и имени. Знал, откуда они призывались, знал, откуда родом и где учились наши офицеры.
В штабе я познакомился с пацанами из Пермской области. Вернее один парень работал нормировщиком части, Саня Авдяков, но с ним постоянно тусовались двое его же призыва (осень 88) Леха Колегов и Ваня Щетинин. Саня и Леха из Чайковского, а Ваня из Перми. К той же тусовке примыкал их почти зема из Набережных Челнов (тогда еще город Брежнев, кажется) Гайфутдинов. Имя точно не помню, кажется Расул. Но все его звали просто Татарин. Компания их была веселая, они постоянно чо-то мутили и делали движения. Специально для этих «движений» Саня сшил на швейной машинке комбинезон черного цвета. Надо сказать очень такой красивый комбинезон получился, полностью закрытый, т.е. с рукавами, с карманами и всякими вставками. К тому же практичный: ночью в нем хорошо оставаться незамеченным. В общем, очень хороший неуставной кобезик получился.
С этими парнями история была. Татарин решил в отпуск свалить, а репутации у начальства не заработал. Леха сделал штамп военкомата Вятских полян (скальпелем!). Я напечатал письмо там же, у нас в строевой на этом липовом бланке, что типа мать просит сына домой, вся больная и проч. Потом это письмо я отнес бате Зенину. Они с начальником штаба Абрамовичем что-то заподозрили (конверта не нашли для этого письма). Ну и зарубили это ходатайство. А я еще неделю ходил в страхе, что меня в дисбат за подделку отправят (дедушки застращали).
А еще Саня замутил у себя в кабинете «евроремонт». Достали масляной краски (половой), налили ее в тазик и развели водой, чтобы на поверхности образовались разводы. Потом туда осторожно ложился лист формата А4, вымученный у строевой части. И уже доставался оттуда лист красивых обоев. Сушился и клеился на стену. Красотааа.
В штабе еще служили Витя Журавлев и Остап (Остапенко) – в продчасти и бухгалтерии. Мы частенько зависали у них за чаем и всякими неуставными вкусностями.
В штабе же, там же в продчасти, служил некто Митрофанов, моего призыва (из Москвы), особь неопределенного пола и ориентации. Он постоянно ходил грязный и постоянно умничал с каким-то пидарастическим выражением лица.
Как-то раз дежурный по части капитан Тишкевич (пропагандист части) вечером припахал Митрофанова вызвать меня в штаб из роты для каких-то срочных печатных дел. Я мирно сидел в роте и играл на гитаре. Но Митрофанов до меня так и не дошел почему-то. Почему, осталось тайной. Но на вечерней проверке Тишкевич пришел в роту и объявил меня в розыск. Я с удивлением для себя и для него обнаружил себя.
Офицеры части
Отдельного рассказа требуют штабные офицеры.
Майор Зенин – батя. Личность незаурядная. Поговаривали, что он в свое время лечился от алкоголизма. Мне вообще невозможно было представить его пьяным. Разговаривал он с криком, при этом постоянно гримасничал, даже если шептал. Выражение его гримасы можно назвать одним словом «беспощадный» (к врагам рейха и прочая и прочая &#61514. Чтобы более-менее вы представляли эту колоритную фигуру, расскажу несколько эпизодов.
Я как-то зашел к нему на доклад. Он слушал, все так же гримасничая и надменно вставляя ироничные реплики и комментарии к моему докладу. В это время в дверь заглядывает молодой водила, что возил его на УАЗике и задает вопрос: «Товарищ майор, на чем поедем-то? Машину не можем починить». Зенин посмотрел на него сначала спокойно, потом как выдаст на весь штаб: «Най яйцах моих поедем! Они у меня круглые!».
Лето 1989. Развод. Между строем гуляет Серега Царалунга из нашей первой роты. В тапках на босу ногу, пригнувшись, чтобы офицеры не видели. Распиздяй и приколист. Он раньше служил в комендатуре, и его ей не напугаешь. Зенин во главе, в центре, где и должен быть командир на разводе. Завел опять песню о том, что часть не выполняет плана, что из-за таких распиздяев как СЕРЕЖА (ищущий взгляд в сторону нашей роты), мы скоро будем на паперти МИЛОСТЫНЮ ПРОСИТЬ! Снимает фуражку и бросает ее плашмя на пыльно-песочный плац!
Вот такой вот был наш комбат. Строгий, справедливый и прикольный. 
Начальник штаба майор Абрамович. Белорус. Странный тип. Мне никогда, наверное, не понять таких людей. Он тоже любил погримасничать, при этом выражая обычно недоумение и удивление. Я хорошо исполнял свои обязанности по строевой, составлял и печатал приказы по личному составу, составлял строевки… Но Абрамовичу (НШе) всегда что-то не нравилось. Ну, то есть он находил к чему придраться.
Как-то, когда я был уже старшим нормировщиком части (вместо Авдякова), мы зашли к НШе на доклад с сержантом Петькой Васильевым, бывшим тогда инспектором отдела кадров. Петька, классный пацан, сибиряк, за словом в карман не полезет, остер на язык и не любил выслуживаться, такой сам себе на уме. Абрамович закатил какую то очередную тираду по поводу какого то приказа. Я стою, слушаю, понимаю, что НШ несет полный бред. Но молчу. Петька выслушал. Ухмыльнулся и как скажет: «Товарищ майор, вы хоть думаете, когда что-то говорите?». Я остолбенел и побелел. Ну, думаю, точно – губа. Нифига! Абрамович посмотрел в стол. Долго смотрел. Потом перевел взгляд куда-то в область наших сапог и выдал: «ЕСЛИ Я БУДУ ЕЩЕ И ДУМАТЬ, ТО Я СОВСЕМ С УМА СОЙДУ»! Занавес.
Замполит части майор Юров. Наш любимый офицер. Как и все замполиты – хитрый неимоверно, но умныыый. Он любил поболтать с нами, со мной в частности про всякие нематериальные жизненные темы. Но его главная заслуга – он помог нам в отряде организовать ансамбль, всячески способствовал, поддерживал, закупил гитары, синтезатор и барабаны. Вместе с нами ездил по Байку на гастроли.
Капитан Тишкевич, пропагандист части, по сути заместитель замполита. Все его недолюбливали за дубовость, и за глаза называли Барбосом, потому что лицом был похож именно на него, на Барбоса. В общем, человек, как человек, со своими слабостями. Но и про него есть показательный эпизод.
Майор Юров был в длительной командировке. За него остался Тишкевич. А у нас в части как раз организовывался контрольный показ нашего ансамбля. Приехали офицеры из штаба дивизии, замполиты частей и рот, народу набралось человек 40. Нормально так. Звезды от маленьких до больших. Мой друг из Нижнего Тагила Илюха Бурков сочинял песни. Офигительные песни, пронизанные чувством. Но были среди них и ироничные. И даже откровенно стёбные. Вот текст одной из них. Еще она есть в mp3 варианте на этом сайте:
Военно-строительным шагом
Мы мерим суровый наш край.
С военно-строительным флагом
В военно-строительный рай.
Мне дайте большую лопату
И я поверну этот шар.
Отдам небольшую зарплату
В фонд мира, о чем тут базар.
Люблю как отца я комбата.
Нам светит звездой замполит.
Одно только жалко ребята:
Два года нельзя повторить.
Здесь вечное братство народов.
И слов я больших не боюсь.
Здесь счастье мечта и свобода!
Я здесь навсегда остаюсь!
Капитан Тишкевич перед смотром сам внимательно ознакомился с текстами и прослушал нас, чтобы не опозориться перед высоким начальством и коллегами по службе.Когда мы пели на комиссии эту песню, я видел, как в зале ржали лейтенанты, а начальники побольше поводили усами. После комиссии самый старший из них, из УИРа, кажется, высказался. «Ну что ж, товарищи, все замечательно. И мы даже услышали песни, так сказать, в духе нашего времени, в духе плюрализма и прочая и прочая с критикой в адрес военной реформы и все такое.» Я смотрю на Тишкевича, у того испуганные глаза. Но спасибо полковнику, что оказался продвинутым.
Капитан Нестеров Александр Зиновьевич. Он отметился у нас на сайте. И то, что мы с Авдеевым писали про него, сущая правда. Деятельный и дельный мужик, не любящий лишних разговоров.
Вернемся к моему повествованию.
В строевой мы с Вовкой Авдеевым пиздопарили: ставили банку тушенки на разогретый тен, грели и ели. Вкуснатища! Казалось, что и на гражданке ничего вкуснее не ел. Ну это так, конечно, полуфабрикат. Доходило до того, что по ночам-вечерам, когда в штабе офицеров не было, пиздопарили по-взрослому: чистилась-резалась картошечка или капусточка (это ваще деликатес), и с тушенкой или нарезанным мясом жарилось это все в бацильнике на тех же тенах. Картошечка на дне получалась поджаристая, хрустящая. Ммм, пальчики оближешь! Делалось это все в основном у Авдякова в кабинете (нормировщика части).
Штаб полка
Вот я не помню одной вещи, хоть тресни. Каким-то образом я перебрался весной на работу в штаб УНР Дробвязко. До меня там работал Дима Кравченко из Минусинска. Я его не помню, и он меня не помнит, но мы с ним переписываемся на одноклассниках. Я точно не помню, что я там делал. Но точно помню, что пытались там делать кислуху, из какой то краски. Мерзость неимоверная. Но вставляло нормально. Также до сих пор помню этот жуткий запах. Еще я периодически разъезжал с нашими вэстрами и водилами на грузовиках и кранах УНРа по площадкам. Интересно же! И помогал им в качестве стропальщика.
Однажды около штаба УНР начальство решило выложить бетонные плиты. На фотографиях, где я с Шустовым и с Мелкомуковым как раз это место, прямо напротив входа в штаб. Наш водила УНРовский на кране «Ивановец» (на базе МАЗа) раскорячил свои опоры во дворе и давай плиты укладывать. Только на второй или на третьей плите задние опоры-башмаки провалились в какие то пустоты под землей (песком), причем провалились на полную, потому что МАЗ встал под углом 45 градусов, передние колеса висели в воздухе метрах на двух. Водила (не помню, как зовут) в самом начале подъема успел выпрыгнуть из кабины. Как машину поставили обратно, я точно уже не помню, но кажется ей здорово досталось, без ремонта не обошлось.
Управление начальных работ, УНР, штаб полка – очень похоже на гражданскую организацию. Все занимаются делом, никто не требует от тебя соблюдения всех уставных норм. Ходили мы вечно расстегнутыми, кто в парадке, кто в ВСО, кто в тапках даже. Правда до того момента, когда нашего батю, тогда еще майора Зенина, не перевели в штаб УНР замом начальника УНР по строевой. Все офицеры УНРа нравились, без исключения. Они были своими что ли. Когда был кризис с сигаретами, они угощали, иногда сами, без просьбы. Да и обстановка т.с. расслабляла: гражданские, женщины в бухгалтерии, музычка в магнитофоне (постоянно почему то игралась «Ломбада»)
Со мной в УНР служили Саня Шустов, Мелкомуков, киргиз на коммутаторе (фамилия утрачена). Было весело, спокойно и интересно.
Как раз в это время наша часть переехала на 253 площадку. Я в переезде не участвовал, т.к. числился откомандированным в УНР. ВСО Бочкарева расформировали, часть его перешла в наш ВСО. А наша часть соответственно переехала в место расположения части Бочкарева. Зенин перешел в УНР, а комбатом нашей части стал подполковник Колосов.
Часть 2
Подполковник Колосов. Одно слово – Батя. Такой большой, медведь. Ходил важно, слегка наклонив голову на бок. Снисходительный к солдатам и сержантам, но строгий. Особенно строгий к начальнику штаба. Этим он особенно нравился (Добавлено. Одна важная деталь для характеристики подполковника Колосова: он часто простых рядовых называл «сынок». Типа: «Ну что ж ты, сынок, пуговицу-то не застегнул…» . Любил расслабиться. У него в кабинете была каморка. Он периодически полеживал там и принимал на грудь. Временами бывало, я сижу в дежурке, поздний вечер, а то и ночь, он проходит мимо – фуражка на глаза, морда красная, но виду не подает: «До свиданья» и пошел дальше без лишних слов. Домой поехал после трудной службы, значит.
Окрестности
Последний год я служил в части. Был нормировщиком роты. Авдяков ушел на дембель осенью-90. Я принял у него дела старшего нормировщика части. Правда, у нормировщика здесь отдельного кабинета уже не было. Я тусовался то в строевой у Петьки, то в роте, то в клубе. Особенно мне нравились вылазки на волю. У меня был маршрутный лист, потому что нормировщик обязан контролировать все строительные участки, где работают его подопечные. Я путешествовал, что называется, в одно рыло. Ходил по каким-то странным местам на «Двойке», рассматривал стенды на 110 площадке. Ходил в МИКи (монтажно-испытательные комплексы, где собирают космическое оборудование). Залезал в такую штуку, вот крутится на языке, не могу вспомнить. В общем это такая бетонная широкая и длинная стена, внутри которой кабели для электрообеспечения стартов ракет. (Вот, подсказывают, «патерна» называлась). Со спутника эту фигню хорошо видно, кстати. Как меня не поймала комендатура, ума не приложу, это ведь офигенно стратегические объекты!
Особенно запомнился мой зимний, Ледяной Поход на Двойку. Это февраль 1991 года, кажется. Поскольку наша часть находилась недалеко от Гагаринского старта, в зоне прямой видимости, я вижу, стоит ракета на стенде. А одна из наших рот проводила где-то рядом строительные работы. Ну, я маршрутку в карман и вперед. Огромные валенки, бушлат, ушанка завязана на подбородке. Пошел напрямик, потому что если идти дорогой, большой крюк, да и нежелательных встреч не хотелось. Представьте картину. Степь голая, снег, как оказалось очень глубокий, и я один ползу по этому снегу, проваливаясь временами по пояс. Романтика! И ведь дополз, а там километра 3-4, не меньше. И не разочаровался. Прошел к самому стенду, хоть кто-нибудь остановил бы! Нифига! Я иду как к себе домой. Вот она, ракета! Я был в обалденном восторге. Кругом ходят люди, гражданские, военные, все чем-то заняты, на меня ноль внимания. Я походил вокруг да около и повалил обратно, уже дорогой, потому как устал ползти по снегам страшно.
Я еще раз был на двойке уже весной. Космодром готовился к 30-летию полета Гагарина. Наша рота выполняла там работы по обустройству праздничной площадки. А я к ним пристроился считать наряды. Красота незабываемая. Там, кстати весной, как оазис. Деревья зеленые растут. Монумент Гагарину с дорожками. А в небе, не поверите, летает «Мрия» с Бураном на крыше! Ваще капец. Представляете, дура такая, прям над головой, низЕнько так. Готовятся, значит, основательно. 30 лет все-таки. Юбилей.
12 апреля, кстати, я был помощником дежурного по части. И уже после отбоя выходил из дежурки на улицу. Очень хорошо были слышны голоса Надежды Бабкиной и Миши Муромова, раздававшиеся с гала-концерта на старт-площадке. «Яблоки нааа снегууу, розовые на белом…». Эх, хорошо!
Тогда же, весной, кажется, 18 мая, был мой последний, прощальный старт. Рассказывать нет смысла. Кто видел и чувствовал эти вибрации на своем теле, тот поймет. А когда находишься рядом, в 3-4 км, кажется, что начинается землетрясение. Зрелище потрясающее, незабываемое.
Байконур. Музыка и слова Ильи Буркова.
Гастроль.
Прежде чем плавно перейти к финалу своего повествования, хотелось бы рассказать о некоторых периодах и эпизодах отдельно.
Самый незабываемый, радостный и наполненный каким-то светом период, это когда у нас были гастроли. В нашем ансамбле были я (Рамиль Сабиров из Свердловска-44, вокал и гитара), Илья Бурков из Нижнего Тагила (автор нескольких песен и басисит), Игорь Егоров из Ревды (ионика). Все из Свердловской области то есть. Специально для нас был выписан из какой-то далекой части барабанщик из Владивостока (убей не помню имя фамилию, надо же). А барабанщик, между прочим, был первостатейный, как и вообще музыкант. Как его занесло в стройбат, да еще на Байконур, ума не приложу. Особая гордость нашего ансамбля, по моему мнению, появившийся во время гастролей гитарист Женя Бабошин. Он из Питера. Ох блин, одно слово Ленинград уже внушало уважение к этому салаге. Служил он на 113-й площадке. Там мы его и выцепили случайно. Уговорили наших начальников записать его в нашу группу. Таким образом я остался просто вокалистом. А гитару с огромным удовольствием отдал Женьке. Что он вытворял! Ни разу не слышав песни, без репетиции, прямо на концерте выдавал такие соляки и рифы! Я только стоял в сторонке и тащился!
Я уже писал, как у нас проходила комиссия по приему концертной программы. Дык вот. После этой комиссии нас под свою опеку взял штаб дивизии, т.е. УИР (управление инженерных работ). Нами непосредственно занимался один капитан с украинской фамилией что-то на «П». Составили план гастролей и назначили первый концерт. Должен он был состояться на 110 площадке, недалеко от двух Бурановских стендов (тоже хорошо видны со спутника).
И надо же было так случиться, именно в этот момент я попал по своей глупости в неприятную историю. Мне нужно было добраться из своей части со 118 площадки на 113, где располагалась временно наша гастрольная база. Я с вечера ушел к Татарину (о котором писал) в гости, он работал сторожем где-то между. Там было много гражданских предприятий, около УНР и УИР. Переночевал у него и с утра двинул на пл. 113. А кто был там, тот в курсе, при этом нужно перейти железнодорожную магистраль, по которой мотовозы ходят. Я совсем обнаглел от радости и не оформил себе ни маршрутный лист ни увольнительную, типа и так понятно, что мы – музыканты, и у нас гастроли, и вообще! Короче, приняли меня на этой железной дороге со всеми потрохами ребята из комендатуры, внимание, 110-й площадки! И в то время, когда мои друганы играли концерт где-то совсем рядом, я кис в задержке. Больше суток! Без еды, без мягкой панцирной кровати, без подушки, без отопления. Напрасно я кричал дежурным, чтобы срочно звонили в УИР, ибо без меня все пропало. Никому нафиг ничо не надо было. Но все ж таки. На следующий день, уже вечером меня вызволил наш капитан из УИРа и пешком минут за 5 мы добрались до места дислокации моей команды. Из комендатуры сразу на концерт, на сцену! Но зажгли мы классно! Нас провожали везде на «Ура!». Особенно теплый прием был в части Бочкарева. Нас не отпускали еще полчаса, отложили время вечерней проверки и отбоя. Мы на радостях, когда ехали обратно в кузове грузовика со всей своей аппаратурой, всю дорогу пели песню из Бременских музыкантов «Ничего на свете лучше нету…». А на самих концертах мы играли и пели песни Ильи Буркова, Наутилуса Помпилиуса, Кузьмина что-то, какие-то хиты того времени типа «Ах эта девочка с Урала, она свела меня с ума…»
Немного отойдя от темы, хочу написать, что я видел в комендатуре. У нас в камере было окошко с решеткой. Через него было видно, как один гражданский мент дубасил нашего рядового вэстра. Складывалось впечатление, что он его просто убить хочет. Такой жестокости я не видел. Сейчас почему то вспомнился фильм «Груз-200» Балабанова. Вот что-то похожее. Само ощущение беспричинной и тупой жестокости.
Продолжение есть http://ramsabirov.livejournal.com/1066.html