Морпехи Чечня 1995

Первая чеченская война. Штурм Грозного морской пехотой


Рассказывает Герой России полковник Андрей Юрьевич Гущин:

– Во время взятия Грозного в январе 1995 года я в звании капитана был назначен исполнять обязанности заместителя командира 876-го отдельного десантно-штурмового батальона 61-й отдельной Киркенесской Краснознаменной бригады морской пехоты Краснознаменного Северного флота. Батальоном командовал подполковник Юрий Викентьевич Семёнов.

Когда в декабре 1994 года только началась Первая чеченская кампания, разговоры о возможном участии в ней морских пехотинцев Северного флота пошли сразу. Но особого шока по этому поводу мы не испытывали. Ведь никто толком не знал, что же на самом деле происходит в Грозном.

О кровопролитных боях и многочисленных потерях по телевизору не рассказывали и в газетах не писали. Замалчивали. О масштабе задач, которые нам предстояло выполнять, мы представления не имели и добросовестно готовились к защите важных объектов и осуществлению паспортного контроля.

Но всё в один час изменилось, когда в первые дни января 1995 года мы узнали о гибели солдат и офицеров Майкопской мотострелковой бригады. Стало ясно: ситуация в Чечне вовсе не такая, какой виделась изначально.

А в Рождество 7 января в семнадцать часов в бригаде сыграли тревогу. И уже ночью того же дня десантно-штурмовой батальон находился на аэродроме дальней авиации в Оленегорске. Оттуда 7 и 9 января самолётами нас перебросили в Моздок.

Часа через три после посадки в Моздоке нам приказали выгружать из вертолётов раненых, эвакуированных из Грозного. Считаю, что это была ошибка. Парни в окровавленных бинтах кричат, стонут… И ещё давай нашим бойцам рассказывать: «Там настоящий ад! Куда вы идёте?!.» И если до этого у всех чувствовалась просто напряжённость, то тут уже в глазах бойцов появился настоящий страх. Потом пришла и злость. (Но это было позже, когда в бою мы начали терять своих.)

Нельзя забывать, что собственно морских пехотинцев в батальоне было всего человек двести из тысячи ста, остальные – моряки с подводных лодок, надводных кораблей, из береговых частей, подразделений охраны и обеспечения. А что видел моряк в подводной лодке или на корабле? Служба у него в тёплом помещении, в уюте… Автомат в руках такой матрос держал в лучшем случае только во время приведения к Военной присяге. А тут холод, грязь, кровь…

Но вот что удивительно: этот страх стал для них спасительным, мобилизуя и дисциплинируя людей. Теперь, когда офицеры объясняли матросам, как себя вести в боевых условиях, как передвигаться, как искать укрытие, повторять дважды не приходилось, всё понимали с полуслова.

1-я десантно-штурмовая рота батальона из Моздока на «вертушках» сразу ушла в Грозный, в аэропорт Северный. Остальные пошли колонной, всего около тридцати машин всего с одним бронетранспортером охраны. Остальная техника бронегруппы сразу вышла из строя.

Грязь на дороге была непролазная, и два наших «урала» с боеприпасами отстали. Комбриг, подполковник Борис Филагреевич Сокушев, мне говорит: «Гущин, садись на броню и езжай, ищи машины с боеприпасами». А уже темень наступает. Еду прямо через аэродром. Выстрелы!.. Останавливаюсь.

Какой-то генерал спрашивает: «Куда едешь?». Я: «Комбриг отправил машины искать». Он: «Назад! Через аэродром в темноте ездить нельзя». А темнеет уже капитально. Я рванул дальше, разворачиваться некогда. Доехал до первого танка охранения. Останавливаюсь, спрашиваю: «Две машины не видели? Тут буквально час назад колонна проходила». Танкисты: «Возвращайся обратно, темно уже. Здесь зона нашей ответственности заканчивается».

Я запомнил по светлому времени, откуда пришёл. Развернулся и пошёл обратно по старой колее. По дороге меня снова остановил генерал, вроде уже другой. Но я всё равно поехал поперёк аэродрома, объезжать вокруг было некогда. Как оказалось, на аэродроме ждали прилёта министра обороны, поэтому полоса должна была быть чистой.

Комбригу докладываю: «Танкисты порекомендовали вернуться. «Уралы» не нашёл». Он: «Всё нормально, «уралы» пришли». Вот такой был мой первый, можно сказать, пробный рейд.

В Грозном наш батальон придали 276-му мотострелковому полку Уральского военного округа. Командовал им полковник Сергей Бунин. Сначала нам поставили задачу расположиться в аэропорту Северный и занять оборону. Наши боевые подразделения были переброшены авиацией, а тылы отправили по железной дороге (они пришли через две недели!). Поэтому с собой у нас были только боеприпасы и сухой паек на двое-трое суток.

Пехота с нами делилась, чем могла. Но когда мы вскрыли контейнеры и достали рис и макароны, стало понятно, что на складах они хранились очень долго: внутри были червяки, правда уже засохшие. То есть продукты были настолько древними, что даже черви померли. И когда нам подали суп, все сразу вспомнили фильм «Броненосец Потёмкин». Так же, как в кино, в нашем супе плавали черви. Но голод – не тётка. Отгребаешь червей ложкой в сторону и ешь… Вышестоящее командование, пообещало, что скоро будет и сыр, и колбаса. Но я этого счастливого момента не дождался.

В ночь с 10 на 11 января наша 3-я десантно-штурмовая рота пошла брать Главпочтамт. Был бой, но наши ребята взяли его практически без потерь. Сказалась внезапность – боевики их не ждали!..

Сам я в тот момент ещё оставался в Северном, меня назначили временно ответственным за боеприпасы. Но 13 января, когда подъехал начальник склада, я со 2-й ротой поехал в Грозный ознакомиться с обстановкой.

Обстановка эта оказалась страшная. Миномётные обстрелы, постоянные разрывы… Кругом прямо на улицах много трупов гражданских, стоят наши подбитые танки без башен… Сам КНП (командно-наблюдательный пункт. – Ред.) батальона, куда я приехал, тоже был под постоянным миномётным обстрелом. И минут за тридцать-сорок мне, по большому счёту, всё уже стало ясно…

Тут меня увидел комбриг (он был старшим оперативной группы): «Молодец, что приехал! Сейчас получишь задачу. Десантники дважды здание Совмина брали, дважды их боевики выбивали. Сейчас в Совмине и «духи», и наши. Но десантники понесли большие потери, пойдешь им на подмогу. Бери 2-ю десантно-штурмовую роту и противотанковую батарею. Задача – продержаться в Совмине двое суток».

Комбриг дал мне карту 1979 года выпуска. Сориентироваться по ней было почти невозможно: всё вокруг сожжено, развалено. Не видно ни номеров на домах домов, ни названий улиц… Даю команду ротному готовиться: взять боезапаса столько, сколько сможем унести. И где-то около шестнадцати часов пришёл проводник – мотострелок – с белой повязкой на рукаве.

Пересчитались, проверили и зарядили оружие, патроны дослали в патронник, автоматы поставили на предохранители. Назначили дозорных, которые с проводником пошли впереди. Противотанковую батарею поставили в центр, потому что им идти потяжелее (они несут свои боеприпасы). Сзади нас охранял тыловой дозор. В общем, сделали всё по науке и пошли.

Какими немыслимыми путями нас вёл проводник! Если бы я ещё раз там оказался, то дорогу, по которой мы шли, не нашёл бы никогда! Мы двигались перебежками через улицы, подвалы… Потом выходили наверх, проходили через пешеходные переходы под землёй… На одной улице попали под обстрел и долго не могли её перейти. Стреляли по нам из всего, из чего только можно: из гранатомётов, из пулемётов, из автоматов…

Наконец куда-то пришли. Проводник махнул рукой: «Вон там Совмин, вам туда». И исчез… Осмотрелись: фасад здания рядом вдоль и поперёк изрешечён пулями, пустые оконные проёмы без рам, лестничные пролёты снесены. То там, то тут вспышки от выстрелов, крики на нашем и чеченском языках…

Всего в отряде было сто двадцать человек. Я разделил его на группы по десять человек, и в перерывах между обстрелами мы по очереди перебежали улицу перед Совмином.

Тут видим – из здания универмага десантники выносят своих раненых (от их батальона в живых осталось человек сорок пять). Мы стали им помогать. Универмаг этот входил в комплекс зданий Совета министров Чечни. Весь комплекс напоминал по форме неправильный прямоугольник размером примерно метров триста на шестьсот. Кроме универмага в комплекс входили здания Центробанка, столовой и ещё какие-то постройки. Одна сторона комплекса выходила на берег протекающей через центр Грозного реки Сунжа, другая – на дворец Дудаева, до которого было метров сто пятьдесят.

После тридцатиминутной передышки минут начался бой. И 2-я рота у меня сразу попала в передрягу: она пошла вперёд, и тут же за ней обрушилась стена дома (с пятого до первого этажа), а сам дом начал гореть. Рота оказались отрезанной и от моего командного пункта, и от противотанковой батареи. Надо было их выводить.

Десантники дали сапера. Он взрывом проделал в стене дома отверстие, через которое мы начали роту вытаскивать. А рота ещё была и огнём прижата – пришлось её прикрывать. Только я вышел из дома во внутренний двор посмотреть, как рота выходит, вижу вспышку – выстрел из гранатомёта! Стреляли прицельно в упор со второго этажа, метров со ста. Я своего связиста на землю повалил, сам сверху упал… Нам очень сильно повезло: в доме было маленькое слуховое окно. И граната попала именно в него, влетела внутрь и там взорвалась! Если бы она взорвалась над нами, мы бы точно погибли.

Когда пыль рассеялась, я стал радиста в подвал затаскивать. Он обалдевший, ничего не понимает… Тут из подвала начал кто-то вылезать и кричать явно не по-русски «аларм!» («тревога», англ. – Ред.). Я, особо не раздумывая, дал очередь в подвал и гранату вдогонку забросил. Только после этого у десантников спрашиваю: «Наши есть в подвале?». Они: нет, а вот «духи» оттуда постоянно лезут. В центральном универмаге, где мы засели, были, естественно, огромные подвалы. Используя их, «духи» под землёй могли свободно перемещаться и постоянно снизу пытались нас из универмага выбить. (Потом мы узнали, что из этих подвалов шёл подземный ход ко дворцу Дудаева.)

И тут почти сразу «духи» пошли в атаку через Сунжу и открыли по внутреннему дворику перед универмагом шквальный огонь!.. Чтобы от него укрыться, мы забежали в арку и залегли. Тут же к нам прилетают одна за другой две гранаты и под аркой разрываются! Все, кто лежал вдоль стенки, были контужены: пошла кровь из носа, из ушей…

Рвануло под аркой капитально!.. Пулемётчику-десантнику оторвало ноги, его стали вытаскивать. Поворачиваюсь и рядом с собой вижу бойца: у него прямо над головой трассирующая очередь прошла!.. А у нас трассеров не было, нам запретили их использовать. Парень присел ошарашенный, глаза горят в темноте. Я ему: «Живой?». И на себя его дёрнул, чтобы он ушёл с линии огня, а своих обратно во дворик стал выпихивать!.. Вот такой был у нас первый бой.

Подходит офицер-десантник: «Есть промедол?» (обезболивающее средство. – Ред.). У них у самих промедол давно закончился. У меня его было на пять уколов. Из них отдал ему три, а два себе оставил на всякий случай. У десантников к тому времени не только промедол, но и вообще всё закончилось. Мы свеженькие же пришли, поэтому поделились с ними и едой, и патронами.

В этот же день мы захватили столовую Совмина. После этого боя в отряде появилось семь раненых. Бойцы раненые хорохорились, особенно когда с десантниками пообщались: нет, мы останемся. Пусть нас перевяжут, и мы готовы дальше воевать. Но я дал команду при любом ранении, даже касательном, при первой возможности раненых сразу отправлять в тыл. Чтоб ребята живыми остались.

Доктора у нас не было. Помощь бойцам оказывали, фельдшеры-сержанты – почти мальчишки. Перевяжут раненых, через улицу переведут и назад. Но никто из них в тыл не сбежал.

Всё было очень страшно – совсем не как в кино и не как в книжках. Но настроение у бойцов мгновенно изменилось. Все поняли: здесь надо выживать и воевать, по-другому не получится. Хотя, правды ради, надо сказать, что были и такие, кто со страхом своим не справился. Некоторые вообще, как мыши, в угол забились. Приходилось их из закоулков вытаскивать силой: «Не стой под стеной, она же сейчас упадёт!». Я таких бойцов собрал вместе и приказал: «Будете ползать кругом, собирать магазины, снаряжать их и разносить тем, кто стреляет». И с этим они справились.

Задача оставалась прежней: полностью взять комплекс зданий Совмина, очистить его и выйти к дворцу Дудаева. Мы стали искать пути, где можно было это сделать. Ночью попробовали пройти в обход по улице Комсомольской. Но тут же нарвались на обстрел и залегли посередине улицы на перекрёстке. А вокруг ни камушка, ни воронки… Хоть до стены дома всего-то метров пять, а подняться никто не может: по нам ведут плотный огонь.

Тут боец, который рядом лежал, мне говорит: «Товарищ капитан, у есть меня дымовая граната!». Я: «Давай сюда». Он мне её перебросил. Зажгли гранату, я бойцам: «Уходите, мы вас прикроем». Граната горит две минуты, за это время все отошли под стены, а мы с Володей Левчуком их прикрываем. Граната гореть перестала, дым рассеялся. Лежим вдвоём на перекрёстке почти вровень с асфальтом, головы не поднять. Но делать нечего, стали отползать назад.

А разворачиваться нельзя, ползём задом наперёд. Оказалось, что каска без двойного ремешка на подбородке – очень неудобная вещь: на глаза падает. Пришлось каски бросить. Пятимся дальше. И тут я заметил окно, откуда по нам стреляли! Встал и с колена дал туда длинную очередь… Стрельба тут же прекратилась. Получается, что опередил я «духа» на какую-то долю секунды и успел выстрелить первым. У нас в этот раз никто не погиб, хотя раненые и оглушённые были (когда по нам из гранатомёта стреляли, осколками стены посекло).

Тут же нам ставят другую задачу: десантников выводят полностью, а мы занимаем весь рубеж обороны вдоль реки Сунжи. Для тех боевиков, которые обороняли дворец Дудаева, место это было очень важным: ведь через мост (он стоял целый) боевикам подвозили боеприпасы. Нам надо было подвоз боеприпасов полностью прекратить. Сам мост десантура сумела заминировать и поставить на нём растяжки.

Но вдобавок ко всему «духи» продолжали пытаться вылезти снизу, из подвалов. Ведь пол от взрывов провалился. Но мы уже чётко знали: по подвалам из наших никто не ходит, внизу может быть только противник. Назначили «слухачей», поставили растяжки. Приказ такой: если они слышат шаги, шорохи, то мы бросаем вниз гранату и даём длинную пулемётную или автоматную очередь.

Лезли боевики и из канализации. Во время очередного боя «дух», внезапно высунувший из канализационного люка, открывает по нам кинжальный пулемётный огонь! Воспользовавшись этим, боевики бросились на штурм и по верху, в нас полетели гранаты. Положение стало просто критическим. Спасение было в одном – немедленно уничтожить пулемётчика. Я рванул из-за стены, одновременно нажав спусковой крючок. Пулемётчик опоздал на долю мгновения, но мне этого хватило… Пулемёт замолчал. «Духи» снова откатились…

Никакой сплошной линии фронта вообще не было, нас долбили с трёх сторон. Относительно свободной оставалась только одна улица, по которой ночью можно было подвозить боеприпасы и воду. Да и воду, если и привозили пару термосов, то делили её на всех. Каждому доставалось совсем понемногу. Поэтому мы брали жижу из канализации и через противогазные коробки пропускали. Что накапало – то пьём. А еды вообще не было практически никакой, только на зубах цемент и кирпичная крошка скрипят…

14 января у нас появились первые погибшие. Я дал команду в относительно спокойном месте уложить тела в одну линию. Тех, кто погибнет 15 января, должны были сверху положить во вторую линию и так далее. А тем, кто останется жив, я поставил задачу рассказать об этом. Всего за пять дней боёв из ста двадцати человек в строю нас осталось шестьдесят четыре.

Положение тех, кто оборонял дворец Дудаева, стало очень тяжёлым: ведь с перекрытием моста мы практически остановили им подвоз боеприпасов. За пять суток к дворцу Дудаева удалось прорваться только одной БМП, всё остальное мы сжигали ещё на том берегу. И 15 января боевики попытались нас полностью уничтожить: они атаковали нас в лоб прямо через Сунжу. Лезли и по мосту, и вброд через речку. Ближе к дворцу Сунжа глубже, а напротив нас она практически превращалась в неглубокую канаву. Поэтому боевики пошли туда, где мелко и река узкая. Этот участок по ширине был всего метров сто.

Но разведчики доложили заранее, что возможен прорыв. Я связался с командиром миномётной батареи, и мы с ним заранее определились, как они будут нас поддерживать. И часов в семь вечера, когда уже почти стемнело, «духи» пошли на прорыв. Было их очень много, лезли как саранча… Река в это месте шириной всего метров тридцать-сорок, да до стены нашего дома ещё метров пятьдесят. Хотя и было уже темно, вокруг от выстрелов всё светилось.

Некоторым боевиками удавалось вылезти на берег, поэтому били мы по ним в упор. Если честно, прицеливаться спокойно, когда такая толпа на тебя прёт, особо некогда. Нажимаешь на спуск – и за несколько секунд выпускаешь весь магазин с рассеиванием. Дал несколько очередей, перезарядил, опять несколько очередей. И так до тех пор, пока очередная атака не захлебнётся. Но проходит немного времени – и всё начинается сначала. Опять они толпой прут, снова мы стреляем… Но до стен наших зданий из «духов» ни разу не добежал никто…

Тогда же к мосту пошёл «духовский» танк. Разведка и про него доложила заранее. Но когда он всё-таки появился, все тут же мгновенно кто-куда попрятались, залезли в самые дальние щели. Вот что значит танкобоязнь! Оказалось, что это вполне реальная вещь. Я: «Всем на место, на позиции!». А бойцы хорошо чувствуют, когда офицер решительно приказ отдаёт. Тут же вернулись на позиции.

Видим танк Т-72, расстояние до него метров триста. Остановился, башней ворочает… Противотанковых гранат у нас не было. Даю команду: «Огнемётчика ко мне!». Огнемётчику со «шмелём» (реактивный пехотный огнемет РПО «Шмель». – Ред.) говорю: «Бьёшь под башню и тут же падаешь вниз!». Он стреляет, падает, я наблюдаю за выстрелом. Перелёт… Я: «Давай с другой позиции, бей точно под башню!». Он бьёт и попадает прямо под башню!.. Танк загорается! Танкисты вылезли, но жили недолго. На таком расстоянии шансов уйти у них не было… Танк этот мы подбили на очень удачном месте, он собой вдобавок ещё и мост загородил.

За несколько часов мы отбили около пяти лобовых атак. Потом две комиссии приезжали разбираться. Оказалось, что вместе с миномётчиками боевиков намолотили мы много: по данным комиссии, только на этом участке насчитали около трёхсот трупов. А нас вместе с десантниками было всего-то человек сто пятьдесят.

Тогда у нас была полная уверенность, что мы обязательно выстоим. Матросы за несколько дней боёв совершенно переменились: стали действовать расчётливо и мужественно. Бывалыми стали. И вцепились мы в этот рубеж намертво – ведь отступать некуда, надо стоять, несмотря ни на что. И ещё мы понимали, что если сейчас отсюда уйдём, то всё равно потом придут наши. И им снова придётся брать этот дом, снова будут потери…

До нас десантников долбили со всех сторон. Боевики воевали очень грамотно: группы по пять-шесть человек выходили или из подвалов, или из канализации, или прокрадывались по земле. Подошли, отстреляли и тем же путём ушли. А им на смену приходят другие. А мы многое сумели заблокировать: закрыли выходы из подвалов, прикрыли себе тыл и не давали атаковать себя со стороны дворца Дудаева.

Когда мы только шли на позиции, нам сказали, что в Совмине только десантники. Но уже в ходе боёв мы установили связь с новосибирцами (они потом прикрывали нас с тыла) и с небольшой группой бойцов из Владикавказа. В результате мы создали боевикам такие условия, чтобы они могли пойти только туда, куда мы им предложили. Они, наверное, и подумали: мы, мол, такие силы подтянули, а Совмин обороняет какая-то горстка. Поэтому и пошли на нас в лоб.

Но мы ещё и с танкистами, которые находились во внутреннем дворе профессионального училища, с тыльной стороны Совмина, наладили взаимодействие. Тактика применялась простая: танк на полной скорости вылетает из укрытия, выпускает два снаряда туда, куда успел прицелиться, и откатывается обратно. В дом с боевиками попал – уже хорошо: перекрытия рушатся, верхние точки противник уже не может использовать. Потом я встретил человека, который командовал этими танками. Это генерал-майор Козлов (тогда он был зампотехом какого-то полка). Он мне говорит: «Это я тебя у Совмина выручил!». И это была чистая правда.

А в ночь с 15 на 16 января я чуть не погиб. К этому моменту сознание уже притупилось от потерь, от всего ужаса вокруг. Наступило какое-то безразличие, пришла усталость. В результате я с радиотелефонистом не поменял свой КНП (обычно я раз пять в сутки менял места, откуда выходил на связь). И когда по рации отправлял очередную сводку, мы попали под миномётный обстрел! Обычно стреляли по нам из-за Сунжи из миномётов, установленных на «камазах». По звуку я понял, что прилетела стодвадцатимиллиметровая мина. Страшный грохот!.. На нас с радистом рухнули стена и перекрытие дома… Никогда не думал, что цемент может гореть. А тут он горел, даже тепло чувствовалось. Завалило меня обломками по пояс. Каким-то острым камнем повредило позвоночник (потом я от этого в госпитале долго лечился). Но бойцы меня откопали, и надо было продолжать воевать…

В ночь с 17 на 18 января подошли главные силы нашего батальона с комбатом и стало полегче – комбат дал команду мой сводный отряд из боя вывести. Когда немного позже я посмотрел на себя в зеркало, то ужаснулся: на меня глядело серое лицо смертельно уставшего незнакомого человека… Лично для меня итог пяти дней войны был такой: я потерял пятнадцать килограммов веса и поймал дизентерию. От ранений меня Бог миловал, а вот травму позвоночника и три контузии получил – разорваны барабанные перепонки (врачи в госпитале сказали, что лёгкое ранение лучше, чем контузия, потому что после неё последствия непредсказуемые). Всё это со мной так и осталось. Кстати, получил я по страховке за войну полтора миллиона рублей в ценах 1995 года. Для сравнения: на знакомого прапорщика батарея отопления упала. Так он получил столько же.

Правильные отношения между людьми на этой войне сложились очень быстро. Бойцы увидели, что командир способен ими управлять. Они ведь здесь как дети: ты для них и папа, и мама. Внимательно смотрят тебе в глаза и, если видят, что ты делаешь всё, для того чтобы никто по-глупому не погиб, то идут за тобой и в огонь, и в воду. Полностью доверяют тебе свои жизни. А в этом случае сила боевого коллектива удваивается, утраивается… Мы слышали, что не случайно Дудаев приказал морскую пехоту и десантников в плен не брать, а сразу убивать на месте. Вроде бы при этом сказал: «Героям – геройская смерть».

И ещё на этой войне я увидел, что одним из главных мотивов, почему мы бились насмерть, было желание отомстить за погибших товарищей. Ведь здесь люди быстро сближаются, в бою все стоят плечом к плечу. Практические результаты боёв показали, что мы можем выстоять в немыслимых условиях и победить. Конечно, сработали традиции морской пехоты. На этой войне мы уже не делили: эти настоящие морпехи, а это матросы с кораблей. Все до единого стали морскими пехотинцами. И многие из тех, кто вернулся из Грозного, не захотели возвращаться на корабли и в свои части и остались дослуживать в бригаде.

Я с большой теплотой вспоминаю тех матросов и офицеров, с которыми мне довелось вместе воевать. Они проявляли, без преувеличения, чудеса героизма и бились насмерть. Чего стоит только старший прапорщик Григорий Михайлович Замышляк, или «Дед», как мы его называли! Он принял на себя командование ротой, когда в ней не осталось офицеров.

У меня в роте погиб всего один офицер – старший лейтенант Николай Сартин. Николай во главе штурмовой группы ворвался во двор Совмина, а там оказалась засада. В ребят стреляли в упор… Одна единственная пуля пробила Николаю бронежилет, удостоверение личности офицера и попала в сердце. Трудно в это поверить и не объяснить с точки зрения медицины, но смертельно раненый Николай ещё около ста метров бежал, чтобы предупредить нас о засаде. Последние его слова были: «Командир, уводи людей, засада…». И упал…

А есть такие моменты, которые вообще невозможно забыть никогда. Боец получает пулевое ранение в голову, ранение смертельное. Сам отчётливо понимает, что доживает последние минуты. И говорит мне: «Командир, подойди ко мне. Давай песню споём…». А ночью мы старались только шёпотом разговаривать, чтоб ничего не прилетело с той стороны на звук. Но я понимаю, что он сейчас умрёт, и это его последняя просьба. Сел я с ним рядом, и мы с ним шёпотом что-то спели. Может быть, «Прощайте, скалистые горы», может, другую какую-то песню, не помню уже…

Очень тяжело было, когда мы вернулись с войны и меня посадили со всеми родственниками погибших матросов батальона. Спрашивают: а как мой погиб, а мой как?.. А ведь про многих ты и не знаешь, как он погиб… Поэтому каждый год, когда приходит январь, я во сне продолжаю воевать по ночам…
Морские пехотинцы Северного флота справились с поставленной задачей, они не уронили честь Российского и Андреевского флагов. Родина приказала, они приказ выполнили. Плохо, что прошло время, а должной заботы об участниках этой войны нет. Говорят, что Грозный уже отстроился – как Лас-Вегас, весь сияет огнями. А посмотрите на наши казармы – они практически разваливаются…

Сергей Галицкий

Морской пехотинец подполковник Игорь Борисевич был среди тех командиров, которые вели своих солдат на штурм Грозного в январе 1995 года. В то время он был командиром взвода. Ему выпало участвовать в боях за центр города и брать дудаевский дворец. Его правда – это правда бойца. И сегодня мы ее услышим.

Похоже без нас не обойдутся
В 1994 году мне, выпускнику ЛенВОКУ, довелось по распределению попасть в морскую пехоту. Я был очень горд этим, так как считал и до сих пор считаю, что в морскую пехоту берут лучших. Для меня хорошая военная карьера была важна, ведь я потомственный военный. Мой отец воевал в Афганистане, и мне всегда хотелось быть не хуже его.
Распределили меня в 61-ю бригаду морской пехоты Северного флота, что базируется в поселке Спутник. Прибыв в Заполярье, я был назначен на первичную офицерскую должность – командира взвода десантно-штурмовой роты 876-го отдельного десантно-штурмового батальона. Подразделение было сокращенного состава. Помимо меня во взводе – пятнадцать человек, все срочники (служба по контракту тогда только зачиналась). Нормальные были ребята, подготовленные. По возрасту некоторые сержанты были моими одногодками, а кто-то даже старше. Несмотря на это, меня восприняли, как командира. В морской пехоте дисциплина всегда была на высоте. На фоне стремительно разлагавшейся армии это радовало. Также радовало то, что бригада постоянно занималась боевой подготовкой не номинально, а как положено – «по полной схеме». Стрельбы, тактические занятия — все проходило в полном объеме, на боеприпасах и топливе не экономили. Каждый боец имел за плечами шесть прыжков с парашютом, мог владеть любым оружием взвода, пользоваться связью. Взаимозаменяемость была полная.
Между тем события в стране развивались стремительно. Их можно было охарактеризовать одним словом — «Чечня». Глядя на экран телевизора, несложно было предположить, что последует дальше. В какой-то момент среди моих сослуживцев возникла мысль:
— Похоже, ребята, без нас там не обойдутся.
Схожее мнение было и у нашего командования. Война еще не началась, а у нас резко увеличили время на боевую подготовку, стрельбы, тактику и т.д. И точно, едва на Кавказе началась пальба, наше подразделение довели до штатов военного времени. А это верный признак – скоро в бой.
В конце ноября 1994-го мой взвод, так же, как и все остальные, был пополнен, мне добавили пятнадцать матросов. Некомплект во флоте тогда был страшный, поэтому народ наскребали, где только можно: на кораблях, на подводных лодках. Понятное дело, матросы были абсолютно необученными, автомат только на присяге и держали. За месяц их предстояло «насобачить» как следует, ведь завтра с этими людьми в бой! Разумеется, за месяц всему не научишь, но что могли успеть, то сделали.
Между тем сообщения о войне в Чечне по телевизору и в газетах стали совсем мрачными. Неудачный новогодний штурм Грозного, гибель Майкопской бригады – все это не добавляло оптимизма. С другой стороны, мы были военными людьми, Мы слишком долго готовились к войне, и потому внутри был какой-то особый азарт, сродни охотничьему. Как говорит армейская присказка – «если не можешь чего-то избежать, то сумей получить от этого удовольствие».
Дыхание войны
…7 января 1995 года началось. Нас подняли по тревоге. Маршем выдвинулись на аэродром Корзуново. С него на Ан-12 перелетели на более крупный аэродром, а уже оттуда на Ил-76 направились в Моздок. На аэродроме Моздока наш батальон разделили. Спустя три часа после прилета 1-ю роту посадили в вертолеты и отправили в Грозный, стоять на блокпостах. Для оставшихся двух рот война дала отсрочку.
Остальную часть батальона на машинах перебросили в аэропорт Северный. Здесь дыхание войны уже чувствован ось вовсю. Повсюду полно разношерстных войск, хаос, суета, постоянное движение. Все здание аэропорта было разбито, повсюду копоть от пожаров, пробоины от снарядов, на летном поле – разбитые дудаевские самолеты (с их помощью чеченцы планировали бомбить Ставрополь и Минводы). Ни днем, ни ночью не прекращалась канонада. Бои за Грозный были в самом разгаре.
На Северном мы узнали, что наш батальон введен в состав группировки генерала Льва Рохлина. Ее костяк составляли части, базировавшиеся в Волгограде. За два дня, проведенные в аэропорту, мы поближе познакомились со своими соседями по группировке. Особенно запомнилось общение с волгоградскими разведчиками. Они были настоящими профи. И досталось им в дни новогодних боев по полной. В первом составе выкосило всех командиров – кто ранен, кто убит.
Разведчики нас неплохо поднатаскали. Дело в том, что морская пехота до Чечни в боевых действиях не участвовала чуть ли не со времен Великой Отечественной. Ни в Афган, ни в Таджикистан, ни в Закавказье морпехов не посылали. И уж тем более морская пехота не участвовала в штурме городов. У нас и темы-то такой нет. Мы должны захватывать вражеские побережья, создавать плацдармы или оборонять свой берег. Поэтому любой боевой опыт для нас был крайне важен. Разведчики-волгоградцы объясняли самое элементарное, что касалось боевых действий: откуда ждать опасностей, как штурмовать здания, как передвигаться по улице, как действовать ночью.
Бойцы в горящих бушлатах выпрыгивали из окон и снова бросались в бой…
Через два дня и для нас настал час «Ч». Приготовили оружие, снаряжение, получили «бэка» (боекомплект). Командирам выдали карты — старенькие, конечно, но в принципе достаточно подробные. Что характерно, перед тем как ввести наш батальон в бой, генерал Рохлин поставил задачи лично каждому командиру роты.
Двинулись в город. Впечатление, что и говорить — ошарашивающее. Сталинград на снимках в книгах о Великой Отечественной — это одно. Но когда видишь такую картину разрушенного города своими глазами, становится мрачно. Обгорелые панельные дома, остатки разбитой техники, повсюду трупы.
Насчет своего будущего мы особых иллюзий не испытывали. Дело в том, что принцип войны в городе предусматривает поэтапное продвижение. Сначала идет первая рота, она берет под контроль первый квартал, затем через ее боевые порядки проходит вторая, она берет под контроль, например, следующий квартал. А уж третья и вовсе оказывается в самой глубине вражеской обороны, лицом к лицу с противником.
Первый бой. Помню его до мелочей. Самых мельчайших мелочей. Моему взводу предстояло взять Г-образный двухэтажный дом у стадиона. Там с одной стороны была развязка дорог, с другой — обширный частный сектор, Дом господствовал над местностью, в нем на втором этаже засело какое-то количество боевиков. Я разделил взвод на три группы — огневую, захвата и резервную. Здесь немного растерялся – где, в какой группе мне, как командиру, находиться? В военном училище нам четко объясняли: командир обязан руководить боем, а не участвовать непосредственно в нем. У командира должны быть бинокль, карта и пистолет с одним патроном, чтобы застрелиться (шутка, конечно). Но, когда дошло до реального дела, все оказалось не так просто, Все верно, я должен руководить боем. Однако, если я отправляю людей на смерть, могу ли быть в стороне? И как потом посмотрят на меня мои подчиненные? На счастье, у меня были очень толковые сержанты. Группу захвата повел мой замкомвзвода – сержант Иван Антуфьев.
Бой оказался крайне напряженным. Боевики «шмаляли» очень плотно. Под этим огнем нашим предстояло перебежать через дорогу. Стали действовать так – огневая группа подавляет вражеский огонь, в это время дорогу пересекают один-два бойца группы захвата. Мы били по окнам и проломам из всех стволов, буквально – шквальный огонь. Не важно куда, главное, чтобы противник не мог головы высунуть. Тем временем мои ребята из группы захвата перебрались на другую сторону дороги.
Мои матросы сумели ворваться на второй этаж. Дом к тому времени горел, и бойцы оказались между пожаром и боевиками. Как между молотом и наковальней… С одной стороны летят пули, с другой — поджаривает огонь!
Никогда не забуду картину – бойцы в горящих бушлатах выпрыгивают из окон второго этажа на снег, тушат на себе огонь, а затем снова бросаются в бой!!!
Остервенение в том бою дошло до крайности – стрельба велась с дистанции в семь метров, почти в упор. С одной стороны помещения чеченцы, с другой – наши. Нужно было что-то срочно предпринять, так как противник держался упорно. Мы сообразили, как разрешить создавшуюся ситуацию. Через соседний подъезд саперы протащили несколько мощных кумулятивных зарядов КЗ-4. Ими обложили снизу проход, соединявший обе части здания, и подорвали. На этом бой закончился – кому-то из боевиков удалось сбежать, кого-то привалило. На развалинах на поверхности обнаружили тела троих, а уж ниже, под развалинами, кто его знает, сколько их там было?
Тогда с радостью для себя отметил, что мой первый бой окончился без потерь. Для любого командира это главная мысль — не потерять людей! А вот в других взводах потери были. Наш батальон тогда прошел почти все «достопримечательности» Грозного: Главпочтамт, Кукольный театр, здание Совмина. Особенно туго пришлось второй роте, которой командовал капитан Шуляк. Она брала Совмин, Дудаевцы цеплялись за это здание изо всех сил. Что и говорить — там была просто мясорубка.

К дворцу дудаева мы вашли случайно…
Да и помимо Совмина потерь было достаточно. Иногда просто по глупости. В одну из ночей наша рота выдвигалась вдоль улицы к очередному захватываемому объекту. Неожиданно колонна встала – то ли заблудились, то ли еще что-то. Сержанты (к счастью, моих там не было) собрались посовещаться. Это, наверное, заметил вражеский корректировщик. Как бы то ни было, вражеская мина из миномета упала как раз туда, где совещались сержанты. Взрывом кого убило, кого ранило, А ведь можно было этого избежать.
Хотя, на войне никогда не угадаешь, как все повернется. Случай здесь – это все. Например, дворец Дудаева наше подразделение взяло, с одной стороны, совершенно случайно! Хотя, с другой стороны, и не совсем… Чтобы все стало ясно, расскажу по порядку.
За дудаевский дворец с самого начала развернулась жестокая борьба. Площадь перед ним вся была усеяна трупами, остатками техники, неподалеку – несколько вкопанных в землю танков, ряды траншеи, баррикады. Громадное здание было все изуродовано огнем нашей артиллерии, но ожидалось, что за дворец развернется столь же нешуточная борьба, как и за здание Совмина.
Когда наш батальон пробился к центру Грозного, комбат полковник Борис Сокушев назначил меня командиром разведгруппы. Вместе со мной – одиннадцать человек. Нашей задачей было выйти к полуразрушенному зданию гостиницы «Кавказ» и «протащить» за собой нашу роту. То есть, если в «Кавказе» не будет обнаружен противник, туда должна была выйти рота, а уже оттуда начать наступление на дворец.
К тому времени к центру вышло много частей, поэтому перед выходом выяснилось, что мы не одни такие: также к «Кавказу» должны были идти схожие разведгруппы от воздушных десантников и мотострелков.
Они «вытаскивали» свои подразделения. Все три подразделения должны были идти до «Кавказа» по общему маршруту, а затем разойтись в разные стороны, каждое – на свой рубеж.
После часа ночи двинулись. Ходить ночью по городу Грозному, по нейтральной полосе, среди разрушенных домов – занятие не для слабонервных. Постоянна взлетают осветительные ракеты, в воздухе носятся сотни трассеров. Любое неосторожное движение, любой шум, и по твою душу прилетит столько, что мало не покажется. Двигаться приходилось буквально на ощупь, вжимаясь в остатки стен, где бегом, где ползком. Ничего не стоит потерять в такой обстановке ориентировку и забрести к противнику.
Наконец вышли к зданию, которое, как считали, было искомым «Кавказом». Только это оказалось не так: гостиница-то вроде кирпичная, а здесь – сплошь железобетон. Где же мы тогда? Собрались втроем – командиры десантников, мотострелков и я. Накрылись плащ-палаткой, подсветили фонариком карту, стали держать совет – где мы? Тут к нам подползает один из бойцов и говорит:
— Похоже, «Кавказ» слева.
Тут неподалеку взлетела очередная осветительная ракета, и точно — в ее свете видим, что «Кавказ» слева, за площадью. А мы находимся прямо под стенами дворца! Выходит, наши группы сумели пройти к нему, не встретив никакого сопротивления. Точно так же сюда могут пройти и более крупные подразделения. На часах — три ночи, до рассвета еще есть время. Связались со штабом, передали о своем «открытии». Оттуда дали команду – разведгруппам десантников и мотострелков вернуться на исходную. Мне же со своими разведчиками приказали «следовать» к прилегающему к площади зданию, в котором держал оборону десантно-штурмовой батальон морской пехоты, такой же как наш, только с Балтики. Мы двинулись было, но тут выяснилось, что с батальоном балтийцев нет радиосвязи. Их невозможно предупредить о нашем подходе. Балтийцы сидят в глухой обороне. По ним из темноты постоянно лупят снайперы, они постоянно ждут атаки. И тут мы. Что они будут делать?.. Обидно, если замочат свои же — морпехи.
В очередной раз выручил русский мат. Когда моя разведгруппа подошла к балтийцам то сначала мы с ними «переорались». Разговор получился примерно такой:
— Балтика! Е..!!! Не стреляй!
— А вы кто, б…?!!!
— Мы – со «Спутника, нах..!!!
Пока орали, договорились, что один из нас выйдет к ним. Как в кино – один и без оружия. «Одним из нас» стал я. Прекрасно осознавал, что на меня в тот момент был нацелен не один десяток стволов, и каждый шаг мог стать заключительным в моей недолгой биографии. Но обошлось. Навстречу мне вышел один из офицеров-балтийцев. Поговорили, я объяснил обстановку Моим разведчикам разрешили пройти.
«Спутник», морская пехота-95
Балтийцы напоили нас компотом. При этом по зданию постоянно били вражеские снайперы, засевшие в руинах зданий, окружавших дворцовую площадь. Пока пили компот, одного из балтийских матросов убил снайпер. Прямо при нас. Пуля попала точно в голову. Но к тому времени мы уже всякого насмотрелись. Мозг переставал фиксировать происходящее как трагедию. Только отмечал все, что происходит, и заставлял действовать тело на уровне инстинктов. Пригнись! Отползи! Спрячься!
Между тем войска вокруг дворца пришли в движение. Все вокруг зашевелилось. В 5.00 мы с балтийцами двинулись в сторону дворца. Скрытно подошли к стене здания. Внутри никакого движения. Первым внутрь вошел полковник Чернов с четырьмя бойцами. За ним пошел я со своей группой.
Внутри, прямо у входа, наткнулись на хвостовую часть от разорвавшейся ракеты. Противника нигде не было видно, только на полу валялось до десятка трупов. Обыскали все здание – никого. Видимо, боевики ушли через подземные ходы, которыми изобиловало здание дворца.
Нужно было обозначить, что мы захватили здание. Я отправил за флагом старшину Геннадия Азарычева, В тот момент начало светлеть, активизировались снайперы. Несмотря на их стрельбу старшина перебежал к балтийцам, и вскоре вернулся с Андреевским флагом. Хотели поднять его над крышей, но лестничные пролеты были разрушены артиллерийским огнем на уровне шестого этажа. Пришлось вывесить флаг через окно.
Мне тогда захотелось оставить во взятом дворце что-то свое, Я стянул с себя тельняшку и повесил на арматурину, торчавшую над центральным входом дворца – там были огромные дверные проемы. У этого тельника была своя история – в нем мой отец воевал еще в Афганистане. Теперь он развевался в Грозном, над бывшей резиденцией Дудаева. Рядом мы с ребятами нацарапали надпись: «Спутник». Морская пехота-95″.
В тот момент почему-то казалось, что все — войне конец. Но это было обманчивое чувство. Все только начиналось…
Их готовили люди, знающие свое дело…
Следующие двое суток наша рота находилась в гостинице «Кавказ». Под ней тоже было много подземных ходов. Неожиданно оттуда стали появляться боевики. Вылезет такой деятель из норы, пальнет пару раз туда-сюда, и – скорее обратно. Когда наши саперы подорвали подземные ходы, нападения прекратились.
После взятия дворца бои продолжились с нараставшей силой. День за днем мы продвигались вперед, очищая огромное скопище разрушенных руин от противника. Наша задача была одна и та же – всегда быть впереди. Берем штурмом здание, передаем его Внутренним войскам или мотострелкам, идем дальше. И так день за днем.
Были и приятные моменты. Например, баня. Нас каждую неделю вывозили в Северный, где находилась наша база. Там мылись, получали новенькое, не ношенное еще обмундирование. Надо сказать, что командование флота заботилось о нас лучше некуда. По сравнению с остальными войсками мы жили вполне вольготно. Раз в две недели командующий Северным флотом пригонял на Северный свой самолет, набитый всем необходимым. У нас было лучшее питание – вплоть до красной рыбы каждый день, лучшее снабжение боеприпасами и оружием. Хотите «горки» — получите, хотите новые снайперские винтовки – пожалуйста. Только воюйте, как положено морпехам! Мы и воевали — как положено.
День ото дня становилось действовать сложнее. Теперь мы и противник достаточно хорошо изучили тактику друг друга. У чеченцев преобладала классическая партизанская тактика – наскок-отход. Они действовали небольшими группами, по три-пять человек. Часть группы проводила демонстративные действия, заманивала наших бойцов в огневые ловушки. Выскакивали, беспорядочно палили и быстро отходили. Главное было навести побольше шума. Огонь обычно был не прицельный. Многие боевики стреляли из автоматов со снятыми прикладами или из самодельных пистолетов-пулеметов «Борз». Если наши начинали преследование, то попадали под огонь снайперов или пулеметов.
Нужно справедливо отметить, что у противника была очень хорошая подготовка. Чувствовалось, что его готовили очень профессиональные военные, хорошо знавшие свое дело. Например, мы столкнулись с тем, что многие боевики носили солдатские шинели советского образца. Дело в том, что у тех шинелей была специальная пропитка, делавшая их ночью незаметными в приборы ночного видения. У шинелей российского образца такой пропитки не было. Значит, это кто-то знал и учел, и этот «кто-то» был весьма компетентен. Нашей сильной стороной было техническое преимущество. Особенно это сказывалось в ночных боях. Поэтому мы старались навязывать противнику ночные боевые действия.
Доли секунды
Иногда война преподносила очень неприятные сюрпризы, В один из дней я находился у блокпоста моего взвода. Уже наступили сумерки. Мы с командиром соседнего взвода старшим лейтенантом Женей Чубриковым стояли под прикрытием железобетонного забора и о чем-то беседовали. Неожиданно через забор перепрыгивают пятеро и бегут к нам. На всех «афганки», и в руках автоматы. Кто такие?! На левом рукаве у каждого белая повязка. Несмотря на сумерки, я сумел рассмотреть, что черты лииа у неожиданных гостей были явно кавказские.
Далее все развивалось буквально за считанные мгновения, Они подбегают к нам и спрашивают:
— Вы тут че делаете? Отвечаем;
— Мы тут стоим.
Они:
— А «федералы» где?
Бывают в жизни моменты, когда счет идет не на секунды, а на их считанные доли. Кто быстрее, как в паршивом американском фильме «про ковбоев».
В тот раз быстрее оказались мы. Женя вскинул автомат и с трех метров одной очередью положил троих. Оставшиеся в живых двое метнулись было к забору. Но с блокпоста успели увидеть происходящее. Кто-то из пулемета всадил в убегавших порцию свинца. Что сказать – в тот раз крупно повезло нам и крупно не повезло им.
Кровь была неестественно яркой…
В другой раз нам повезло меньше. Наша рота оказалась под сильнейшим минометным обстрелом. В городе миномет – штука подлая. Где он скрывается в этих каменных джунглях – поди угадай; откуда-то работает с закрытой позиции, и нам его не видно. А он нас посредством корректировщика «видит».
В тот день мы двигались вдоль улицы с задачей взять под контроль господствующее над местностью здание – панельную «свечку». Улица – хуже не придумаешь – как тоннель. С одной стороны – высокий забор, с другой – частный сектор. Еще запомнилось, что она была замощена булыжником.
Наверняка все заранее было пристреляно. Место для засады – идеальное. Мы в эту засаду и угодили.
Неожиданно со всех сторон начали рваться мины. Вой, разрывы, горелый дым, во все стороны летят осколки и битый булыжник. Видимо, вражеский корректировщик сидел как раз в той «свечке», которую мы должны были взять. Мы у него были как на ладони.
Почти сразу же пошли раненые. В моем взводе ранило двоих матросов. К счастью, не тяжело. В остальных взводах хуже. Мы залегли –головы не поднять. Рядом со мной упал замкомандира роты старший лейтенант Праслов. Смотрю – ранен. Причем рана – хуже не придумаешь. Ему здоровенный, с палец толщиной осколок вошел под ягодицу и перебил артерию. Я стал оказывать ему помощь. Кровь хлещет фонтаном, неестественно яркая и горячая.
Чтобы раненный в артерию не истек кровью, нужно наложить жгут. Но как его накладывать, если артерия проходит глубоко внутри?! Я перевязывал Праслова ватно-марлевым и повязками. Они тут же набухали кровью. Это был не вариант. Тогда я использовал упаковку от повязки – она сделана из плотного, не пропускающего воздух материала. Наложил ее на рану и плотно-плотно замотал. После этого потащил раненого из-под обстрела. Метров сто пятьдесят полз под огнем, волоча его за собой. На счастье, мне повстречались мотострелки. Они дали мне БМП, на ней мы эвакуировали Праслова в тыл. Как выяснилось — очень вовремя. Еще немного — и уже не откачали бы. Праслов выжил, так что на моем счету есть одна спасенная жизнь, Быть может, это где-то зачтется…

P.S.
Для меня та командировка закончилась неожиданно. Я не был ранен, но по неосторожности сломал руку, после чего был направлен в госпиталь. Моя рота пробыла в Грозном до 8 марта 1995 года.
После возвращения домой, в Спутник, выяснилось, что самое трудное впереди. Если на войне меня постоянно охватывало чувство боевого настроя, что-то вроде постоянной эйфории, то здесь этого не было. Неожиданно навалилась жуткая опустошенность. Все мрачные воспоминания разом пришли на ум. Постоянно донимала память о погибших товарищах. Особенно тяжело приходилось, когда проходили похороны, когда приезжали родители павших.
Мне тогда как командиру повезло. В Грозном у меня было ранено только два бойца (те, что попали под минометный обстрел), да и то легко. Без малейшего хвастовства могу сказать – за ту командировку в Чечню я не потерял ни одного своего бойца убитым. Ни одна мать не скажет, что я не уберег ее сына.
Источник
Поддержи автора — Добавь в друзья!

Первая чеченская война. Морская пехота в Грозном


Рождественский подарок

Несмотря на то, что нас ориентировали на возможную отправку в Чечню, в глубине души многие надеялись, что этого не случится. Очень уж далек Кольский полуостров от места предполагаемой выброски. Кроме того, на Северном Флоте, и в том числе на базе «Спутник», были твердо убеждены: Морскую Пехоту некорректно использовать на неморском направлении. Однако все оказалось иначе.

7 января, в день Рождества Христова, когда мы уже сидели за праздничными столами, нас подняли по тревоге. Командование объяснило поставленную задачу. Дальше время пошло на часы и минуты. Отдав распоряжения личному составу, я рванул домой собирать вещи. Чтобы успокоить жену – бросил в сумку самоучитель по английскому. На душе скребли кошки.

Перелет до Моздока, бросок в аэропорт Северный 13 января 1995 года (явная не стыковка по данным botter 10 января ПДР уже вела бои, см. — 3 дшр и пдр 876 одшб, 276 мсп и 173 ооСпН на ул. Мира — пр. Керен), и вот Морская Пехота Северного флота вошла в Грозный. В сводном батальоне МП СФ, который прибыл в Чечню, не оказалось штатного разведывательного подразделения, и моя парашютно-десантная рота, как одна из подготовленных, стала выполнять его функции. Это означало находиться на переднем крае, иногда на рубеже, контролируемом боевиками. С первых же дней нам пришлось расстаться со своим «фирменным» знаком отличия – черными беретами с «крабами». Именно по ним били снайперы боевиков, для которых мы стали первоочередной мишенью, выделяли нас среди других подразделений федеральных войск.

Рота получила 5 винтовок ВСС «Винторез», оснащенных ночными прицелами, причем на одной стоял лазерный. Для ведения ночное разведки выдавали несколько биноклей БН-2. Станцию ближней разведки СБР-3 мы практически не использовали, так как в городских условиях она оказалась беспомощной.

Согласно плану командования наш отдельный десантно-штурмовой батальон отдельной бригады Морской Пехоты Северного Флота (61-й ОБРМП СФ) после перехода через реку Сунжу должен был войти в южные кварталы Грозного. По косвенным признакам становилось понятно направление главного удара – площадь Минутка. Как сообщала разведка, она являла довольно мощный укрепленный район: помимо вырытых окопов, заминированных проходов каждый дом представлял собой огневую точку – дот.

Выйдя в намеченый район сосредоточения, к обувной фабрике, мы выставили наблюдательный пост (НП) и организовали круглосуточное наблюдение за площадью и прилегающими кварталами. Часть жилого массива, в основном частный сектор, еще не взяли под контроль федеральные войска, и оттуда в любой момент могли подойти отряды боевиков. Как правило, просачиваясь через сады и огороды, духи накапливались в разрушенных домах, откуда по ночам обстреливали наши позиции.

Однажды, прибыв в расположение НП, я увидел труп солдата-мотострелка из роты, которая находилась в одном здании с постом. Как объяснили бойцы, ночью он вылез из здания на разделявшую нас с противником дорогу и выстрелил из гранатомета. В темноте разобраться трудно – солдаты из его же роты приняли парня за духа и отрыли по нему огонь.

Подготовка к штурму

План штурма Минутки разрабатывался в объединенном штабе, куда входили представители различных частей и соединений, в том числе и нашего отдельного батальона. Предполагалось, что совместно с ротой морпехов на этом направлении будет действовать 276-й Уральский МСП.

С его командованием и бойцами мы очень сблизились. 276 МСП раньше нас вошел в город и уже имел боевой опыт, которым охотно делился. Можно сказать, что именно его пехота познакомила нас азами работы в условиях города. Ведь, как любое подразделение Морской Пехоты нас готовили к высадке на побережье и захвату плацдармов.

Командование батальона МП и командиры подразделений выехали в расположение 276 мсп, чтобы обсудить вопросы обеспечения предстоящего боя, в частности организацию подсветки рубежей противника. Так как действовать предстояло ночью, то командование полка предложило перед началом штурма усилить освещение района площади соответствующими снарядами и минами. Я возразил, что внезапное усиление подсветки вызовет беспокойство противника и лишит нас фактора внезапности. Целесообразнее изменить световой режим уже сейчас и поддерживать его, чтобы приучить противника к нему. Предложение одобрили.

В состав моей роты на усиление прибыли две группы специального назначения ГРУ (СпН ГРУ) из г. Асбест. Командир одной из них помог освоить неизвестные нам ранее «Винторезы». К слову сказать, наряду с положительными качествами (бесшумность, легкость, компактность и хорошая пробивная способность пули СП-5 (СП-6)) эта винтовка имеет недостатки.

Один из самых серьезных – капризность. После отстрела двух, максимум, трех магазинов ВСС часто заедала, поэтому бойцы роты использовали ее как дополнительное огневое средство. Доверием в бою пользовались АКС-74 и СВД. Что же касается АКС-74У, то их короткие стволы при интенсивной стрельбе быстро грелись. Это приводило к повышению рассеиваемости пуль. Ручные пулеметы РПКС-74, имеющие равную с АКС-74 огневую мощь, более громоздки, что при штурме зданий серьезная помеха, поэтому мы вынуждены сдать их на склад.

Ожидание штурма тяготило всех.

Однажды ночью с НП сообщили, что здание, в котором он располагался, подверглось обстрелу. Причем огонь вели с позиций танков федеральных войск, находившихся за нашими. Видимо, у ребят стали сдавать нервы, и они открыли беспорядочную стрельбу. Пост морпехов был мгновенно выведен в безопасное место, но мотострелковая рота вступила с танкистами в самый настоящий бой. Озлобление у пехоты, похоже, достигло того пика, когда уже все равно, кого поливать свинцом и крыть матом.

Найти место расположения танков не составляло большого труда, так как выстрелы слышались буквально в ста метрах о здания общежития, в котором находилась моя рота. Я рванулся туда. Подбегаю к ближайшей машине и, что есть сил, стучу прикладом по башне. При этом прячусь за его броней, так как стрельба со стороны засевших на обувной фабрике мотострелков не прекращается. Через несколько секунд открылся люк, и из него показалась голова танкиста.

Стараясь перекрыть звуки стрельбы, ору: «Впереди наши, прекрати огонь!». Парень напряженно пытается понять меня, однако слова тонут в грохоте башенных орудий. Но, видимо, гневное выражение моего лица оказалось убедительнее, чем выкрикиваемые слова. Не дослушав, танкист исчез в люке, и через некоторое время орудия танков замолкли. Тишина, установившаяся над позициями, как вздох облегчения.

За день перед штурмом для постановки боевой задачи нас вызвали в штаб. Не разобравшись, где находится, а где соседние подразделения, генерал бестолково водил карандашом по карте, указывая, по какому маршруту выдвигаться и как лучше пройти на рубеж атаки. Затем, видимо окончательно запутавшись, он перешел на постановку ближайшей и последующей задач подразделениям Морской Пехоты.

Я с трудом сдерживая себя и, чтобы хоть как-то успокоиться, по совету психологов незаметно засовываю руку в карман и делаю из пальцев фигу. По общему замыслу: моя рота, разделенная на четыре штурмовые группы и усиленная двумя группами СпН ГРУ, выдвигается первой. Занимая жилые кварталы, она должна обеспечить до подхода основных сил плацдарм. Вторая десантно-штурмовая рота блокирует занятые нами объекты до железнодорожного вокзала.

Ближайшая задача мой роты – железнодорожный вокзал. Обеспечение прикрытия и блокирование района возлагается на 2 дшр. После захвата вокзала подразделениями Морской Пехоты, 276 МСП блокирует северную часть железнодорожного моста с левого фланга. Через блокпосты 2 дшр к вокзалу должна подойти 3 дшр.

2-й дшр досталась незавидная судьба. Она вошла в город 14 января и сразу была брошена на прорыв в центр города. Десантники добрались до здания Совмина. По словам очевидцев, там был настоящий ад. За четыре дня рота потеряла убитыми и ранеными половину личного состава. Основные силы федеральных войск так и не смогли пробиться к зданию, поэтому бои ей пришлось вести в условиях почти полного окружения. Не было возможности оперативно эвакуировать раненых. Не хватало воды, продуктов, медикаментов. Их переправляли в осажденное здание только ночью. После того как боевики были выбиты из здания Совмина и приле­гающей к нему территории, 2-ю дшр отвели на кратковременный отдых. Ее личный состав ко времени выдвижения на Минутку доукомплектовали за счет прибывшей из бригады роты резерва.

По общему замыслу: в ходе выполнения боевой задачи моя рота должна выдвинуться на Минутку и захватить на ней пять многоэтажек. Одновременно с этим обеспечение выдвижения и блокирование захваченных зданий от вокзала должна осуществить 3 дшр. После захвата последнего многоэтажного дома моя рота блокирует его своими силами. Подытожив сказанное, генерал отметил: «Задача очень большая, и, по всей видимости, вся сегодняшняя операция ограничится лишь захватом вокзала».

Выйдя из штаба, я зашел к четырем бойцам из моей роты, ранее выделенным для обеспечения работы штаба, и отдал распоряжение: «Убыть в роту для подготовки к операции». Правду говорят, что глаза – зеркало души. Нет, в их глазах не было страха, а только безысходность, такая, какая бывает у людей, судьба которых от них уже не зависит. У меня самого на душе было почти также муторно. Махнул рукой: «Ладно, оставайтесь».

Про себя же подумал: «Пусть судьба будет к ним благосклоннее». Конечно, это не основной аргумент, почему я оставил парней при штабе. Главная причина моего решения заключалась в том, что воевать в городе лучше небольшими группами.

Наличие в роте трех офицеров (включая меня) и прапорщика позволяло добиться хорошего управления всеми четырьмя штурмовыми группами по 12-13 в каждой. Использование большего количества людей – нецелесообразно. Этим четверым бойцам сам Господин случай дал шанс выжить.

Меня беспокоило, что практически на все пути предстоящего выдвижения мы подвергались опасности быть окруженными. В штабе я говорил об этом, для убедительности пытался подтвердить слова данными оперативной обстановки, нанесенной на карту. Но мои замечания во внимание не приняли.

Карта же со всей очевидностью свидетельствовала: батальон втягивался в мешок, который боевики могли затянуть в любое время. А что боевики умело использовали тактику окружения, ни для кого уже не было секретом. Впоследствии я все же принял меры, чтобы обезопасить себя от возможности такого исхода.

«Группы, вперед!»

Холодная январская ночь в пылающем городе заставляет выбивать зубами дробь. Прибыв в пункт сбора, я получи последние уточнения боевой задачи. Еще раз с командирами групп проверил вооружение и снаряжение бойцов. Особую гордость мои ребята испытывают от того, что очередной раз идут первыми, а это на войне в особом почете.

Возбуждение, достигнув своего апогея, переходит в азарт и подавляет страх. И вот наконец долгожданная команда: «Группы, вперед!».

Первыми в моей роте идут две группы спецназа, следом – четыре группы морпехов. На небольшом удалении мелькают тени морпехов из блокирующей 2 дшр. Выдвигаемся к площади рывками. Бойцы СпН ГРУ прошли 60 метров. По команде тихо подтягиваются штурмовые группы. Артиллерийская стрельба прекратилась. Не знаю почему, но это обстоятельство насторожило. На войне порой начинаешь интуитивно чувствовать опасность.

Не доходя до шоссе, по связи попросил артиллеристов открыть беспокоящий огонь по площади, до которой было еще метров 700. Честно говоря, через пару минут я об этом очень сильно пожалел. Лупили они с «ювелирной точностью»: снаряды ложились на расстоянии 30-50 метров от направляющих групп! Пришлось срочно потребовать прекратить стрельбу. Мне в ответ: «Нет команды сверху». Вновь и вновь отчаянно взываю к артиллеристам прекратить огонь. Лишь через две минуты выстрелы смолкли.

По возвращении на базу я крепко «побеседовал» с начальником артиллерии. Он проговорился, что во время штурма по нас столь рьяно и упорно вел стрельбу один из дивизионов объединенной группировки, личный состав которого находился в тот момент в изрядном подпитии. Как выяснилось, артиллеристы, услышав стрельбу, решили самостоятельно поддержать огнем штурмующих Минутку. Не внеся в свои расчеты корректировок и вообще не имея никаких данных об обстановке, они сработали по принципу: «Хотели как лучше…»

Зло выматерившись на родную артиллерию, мы продолжали выдвижение к площади. Стремительно пересекли шоссе. Место для перехода оказалось очень неудачным. Во-первых, высокая насыпь не позволяла при необходимости поддержать огнем, ушедшие вперед штурмовые группы. Во-вторых, как и все шоссе, оно прекрасно простреливалось и со стороны частного сектора и со стороны Минутки.

В качестве прикрытия за насыпью оставил четвертую штурмовую группу. Ее основная задача: блокировать со стороны частного сектора место пересечения дороги, не допускать его захват боевиками. В противном случае они получали возможность зайти к нам в тыл и окружить. Конечно, пришлось допустить некоторое нарушение в плане операции, но я был вынужден это сделать. Пройдя метров триста, по этой же причине пришлось оставить еще одну группу прикрытия. Только теперь я был полностью уверен в надежности нашего тыла.

Надеяться только на себя

Постепенно добрались до вокзала – он оказался пуст. Осмотрев прилегающие здания, вторая рота блокировала его. Из окон вокзала Минутка с комплексом многоэтажек перед ним была как на ладони. Организовали круговое наблюдение с применением ночных биноклей БН-2. Практически сразу обнаружили мерцание в некоторых окнах домов – свидетельство того, что мы здесь не одни.

Неожиданно чуть позади наших позиций темнота разорвалась всполохами огней. Ночь наполнилась грохотом стрельбы. Ахнул выстрел из гранатомета. На атакованный фланг пришлось немедленно послать группу для его усиления. Оставшиеся продолжали следить за площадью. Напряжение нарастало. Внезапно стрельба смолкла. Некоторое время спустя вернулись спецназовцы, посланные в подкрепление. Они рассказали: обстрел был произведен, по все видимости, немногочисленным патрулем духов. Отчетливо слышались крики «Аллах акбар», которые после ответного огневого удара с наших позиций прекратились.

В здание вокзала внесли двух раненых. У одного из них очередью была простреляна грудь. Входные и выходные отверстия указывали на калибр 7, 62 мм – дыры такие, что, казалось, в них свободно мог войти палец. Крови практически не было. Жаль беднягу! Трудно пересказать, что испытываешь, когда находишься рядом с человеком, который продолжает хвататься за ускользающую жизнь, а ты ничем не можешь ему помочь.

С эвакуацией тяжелораненого медлили. Командиры запросили базу о помощи и ждали прибытия техники, но когда вокруг кишат боевики, надеяться на нее – равносильно детской наивности. В сложившейся обстановке организовывать эвакуацию следовало самим и как можно быстрее. Не знаю, что стало с тем парнем, но если он не выжил, то вина за это лежит только на «ожидающих» начальниках.

Ближайшую задачу рота выполнила полностью и минимальными потерями. Это радовало. После всего пережитого на Минутку, честно говоря, желания идти не возникало. В душе теплилась надежда, что на сегодня операция закончится взятием вокзала. Но сбыться ей оказалось не суждено.

Генерал приказал нашим группам выдвинуться на площадь и занять пять многоэтажек, определенных как последующая задача роте. К такому повороту дел мы были не готовы. Видимость той легкости, с которой мы овладели вокзалом, опьянила командование. Нас погнали вперед, совершенно не заботясь о последствиях. Мало того, что генерал сам противоречил ранее поставленной им же боевой задаче – сейчас он ставил новую боевую задачу роте.

Достаточный опыт и авторитет, как у себя в подразделении, так и в батальоне, позволяли мне в критические минуты принимать самостоятельные решения. Правда, порой эти решения, в основе которых лежал принцип целесообразности и холодного расчета, не всегда совпадали с мнением начальников. Так я решил поступить и на этот раз. Для начала попробовал тактично обосновать генералу всю нелепость и авантюрность его замыслов.

При первоначальной постановке задачи выдвижение на Минутку ставилось в прямую зависимость от блокирования 276 мсп северной части железнодорожного моста и подхода к вокзалу 3 дшр, которая и должна была обеспечивать выдвижение на площадь. Мост не блокирован, 3 дшр еще не подошла. Отсутствовали две штурмовые группы. На правом фланге – боевики.

В качестве необходимого условия выдвижения на Минутку я назвал подход 3 дшр и 276 мсп, но начальник оказался неумолим. Постепенно он начал закипать от ярости. С одной стороны, я его понимал – ведь рядом находятся генералы, которые рапортуют о своих успехах. Напротив их фамилий командир объединенного штаба ставит «плюсы» или «минусы», отмечая таким достижения.

Но с другой стороны, я категорически отказывался его понимать. Мое негодование по поводу его безразличия к жизни людей росло. Через пять минут перепалки эмоции хлынули через край. Я был взбешен, рвал и метал, но сам сделать ничего не мог и решил подключить наиболее авторитетного офицера нашей части. Связавшись с ним по радиостанции, вкратце изложил суть проблемы.

Все, что раньше я сказал генералу, офицер батальона повторил ему в точности, но результат остался прежним. Видя, что генералу на нас наплевать, мне пришлось пойти на крайние меры. Я приказал радисту доложить в штаб: «У нас садятся батареи питания для радиостанции, связь временно прекращаем».

Убежденность в том, делаю свое дело правильно, вернула мне хладнокровие и равновесие. Заметил, что командиры приданных групп СпН ГРУ с удивлением и одновременно с уважением наблюдают за происходящими радиодебатами, — это был тот очень важный момент, когда становится понятно: люди пойдут с тобой в одной связке до конца.

Дождались 3 дшр. Подразделение 276 мсп в очередной раз поразило своими спокойными, уверенными действиями при блокировании моста. В полку, прошедшем горнил начала чеченской компании, уже давно отошли от принципа рвачества. Им все равно, что подумает о них начальство. С командирами мотострелковых подразделений на месте уточняем задачу и порядок ее выполнения. И только подготовив все к выдвижению, приказываю радисту выйти на связь и доложить в штаб.

Группы передвигаются по тропе между насыпью шоссе и домами частного сектора. Шоссе уже под контролем блокпостов 276 мсп и 3 дшр, расположившейся в южной части моста. Это обеспечивает нам прикрытие левого фланга. Приближаемся к бывшему зданию милиции – первому объекту на площади. Чтобы сократить расстояние между штурмовыми группами и группами СпН ГРУ, приказываю замедлить темп продвижения. Понимаю: такая приостановка может оказаться губительной. Однако, выбора нет. Сократив расстояние между наступающими группами, в случае огневого соприкосновения я обеспечиваю прикрытие в первые секунды боя. В свою очередь, сильное огневое прикрытие дает возможность первым группам броском приблизиться к зданию и войти в него. В противном случае, утратив преимущество внезапности, больших потерь не избежать.

Захват

Группы собрались на рубеже атаки, и начался захват. Работаем слаженно и быстро. Группы СпН ГРУ ворвались в здание, за ними – остальные. В дом неожиданная тишина. Осмотрели верхние этажи. В подвалы решили не соваться – ограничились установкой расстежек в проходах. Немного отдышавшись и согласовав действия с командирами групп, приступили к захвату следующего объекта.

Схема работы штурмовых групп оставалась прежней. Однако теперь мы находились в более выгодном положении. Огневое прикрытие блокирующие группы 3 дшр обеспечивали из окон и дверных проемов захваченного ранее здания. С его верхних этажей отлично простреливались все ярусы следующего дома, который располагался углом и был намного больше. Он также оказался «чистым». Оставались еще три многоэтажки.

Пока 3 дшр блокировала захваченные нами объекты, я собрал роту в одной из комнат. Бойцы были сильно измотаны – сказывалось нервное и физическое напряжение. В процессе постановки задачи произошел конфликт. Командир приданной группы СпН ГРУ, который шел с одной из групп, внезапно отказался идти вперед. По его словам, задачу им ставил их непосредственный начальник перед убытием на площадь, и они ее выполнили. Исходя из этого, командир подразделения спецназа решил дождаться утра и вернуться на базу.

Как быть, если приданная группа отказывается идти с тобой вперед? Я не стал настаивать. Мое подразделение и раньше выполняло такие задачи самостоятельно. Ведь опыт мы приобрели в ожесточенных боях, когда с потерями приходилось «прорубаться» к президентскому дворцу. Чтобы не усугублять конфликт, я взял своих бойцов и, перейдя в правое крыло здания, приступил к уточнению задач. В душе теплилась надежда на то, что ребята из СпН одумаются и изменят решении. Так и случилось. Через некоторое время ко мне подошел командир группы В. И сказал, что все остается в силе, — они с нами.

Я вышел на улицу. Немного постоял, осмысливая увиденное. Затем распределил своих бойцов по подъездам дома, проверил связь, уточнил задачи. Зашел в одну из квартир, которую к этому времени подобрали для отдыха. Определил порядок дежурства на радиостанциях и от усталости свалился спать. В последние мгновенья перед отключением сознания я был счастлив от того, что все было здорово.

P.S. После этой операции мою фамилию по распоряжению генерала вычеркнули из списка на досрочное присвоение звания. В то время это было не важно, так на первом месте стоял вопрос жизни и смерти. Главным была безграничная вера в меня моих бойцов и всех тех, кто со мной воевал. Никогда в жизни я не чувствовал себя так уверенно, достойно и спокойно, как на войне.

Будь она проклята!

Монах (позывной в Чечне командира парашютно-десантной роты МП СФ майора О. Дьяченко.)

Журнал «Солдат удачи» 01-1999

Фильм об этих событиях «Всем смертям назло»

Январь 1995 года. Бои в центре Грозного в самом разгаре. Разведгруппа морской пехоты под командованием старшего лейтенанта Дмитрия Полковникова принимает боевую вахту.

Совсем скоро они окажутся в списках погибших героев. Посмертно их представят к боевым орденам…

Чистилище морпеха: как штурм здания Совмина в Грозном обернулся адом

Звание Героя России старшему лейтенанту Виктору Вдовкину было присвоено в первую чеченскую кампанию. Будучи начальником штаба батальона морской пехоты Северного флота, он возглавил штурмовую группу при взятии здания Совета министров в Грозном. Четыре дня находясь в окружении, без воды и пищи, помогая раненым, его группа держала оборону.

«Нападения ожидали за каждым поворотом»

Седьмого января 1995 года 61-ю бригаду морской пехоты Северного флота подняли по тревоге.

– Мы должны были выдвигаться эшелонами по железной дороге, предварительно всю технику укрепили на платформах, – вспоминает полковник в отставке Виктор Вдовкин. – Потом экстренно, на Рождество, дали команду, батальон построился, маршем выдвинулся на аэродром Корзуново. На вертушках и Ан-12 нас перебросили сначала в Оленегорск, а оттуда на Ил-76 в Моздок. Уже на месте получили технику, боеприпасы, связь. Колонной, через перевал, выдвинулись в Грозный.

У нас была хорошая укомплектованность, было много ребят-контрактников. Еще осенью стало понятно, что без нас в Чечне не обойдется. Те дембеля, что должны были отправиться домой, построились, сказали мне: «Мы остаемся». Они не могли допустить, чтобы молодые пацаны без должного опыта шагнули под пули. Несколько человек нам пришлось убрать, они якобы не прошли вторую медкомиссию, хотя были здоровы. Кто-то из них был родом из тех мест, кто-то – единственным сыном в семье. С каждым беседовали индивидуально, кто хоть сколько-нибудь сомневался, с собой не брали. Прибыли на место. Бои за Грозный были в самом разгаре. Канонада не прекращалась ни днем ни ночью. Морпехи практически сразу оказались в самом пекле.

Командиру северной группировки федеральных войск передали, что здание Совета министров якобы уже взято. На самом деле это была деза, получилось, как в детской игре с испорченным телефоном. Первыми там оказались десантники 98-й дивизии ВДВ. При штурме их изрядно потрепало, у них были большие потери. Десантуре удалось закрепиться лишь у передней стенки здания. Последовал приказ ввести туда морпехов. К Совмину пошла вторая рота, которой командовал капитан Виктор Шуляк. С ней ушел заместитель командира батальона Андрей Гущин. Дудаевцы цеплялись за здание Совмина изо всех сил. Все стены были изрешечены пулями, многие пролеты снесены, оконные проемы забиты досками. Разбившись на группы, короткими перебежками рота Шуляка в тишине без потерь проникла в здание.

Духи растерялись, увидев морпехов. Началась резня, рукопашный бой. Витю Шуляка тяжело ранило. Пришлось срочно посылать разведчиков, чтобы они ночью вытащили ротного оттуда. Шуляка притащил на себе боец из охраны штаба. Командир второй роты, прежде чем потерять сознание, успел доложить обстановку и, скрипя зубами, набросать схему, где что и кто находится. Связи с группой Гущина не было. Надо было ее восстанавливать, но начальник связи лейтенант Игорь Лукьянов и матрос-связист Рашид Галлиев попали под обстрел. Их накрыло одной миной. Матрос погиб на месте. А лейтенант с оторванными ногами, в шоке, все пытался встать, чтобы дойти до штаба… Позже он умер в госпитале от потери крови. Виктор Вдовкин сам решил возглавить штурмовую группу.

Лезть туда начальнику штаба вроде не по рангу. Но по-другому было нельзя. Офицеров выбивало, у нас в бригаде была оперативная группа, командиры занимали места ротных, взводных. Например, обязанности начальника связи стал исполнять мой друг Саша Лазовский. Я пошел к Совмину, потому что нужно было вытаскивать оттуда ребят. Пошел – это образно сказано. На самом деле пополз с группой под прикрытием ночи, пока не рассвело. Пересекли простреливаемую боевиками площадь перед Совмином. Здание горело, всюду были кровь, грязь, дым, пробоины в стенах, завалы из кирпичей… Добрались до своих, наладили связь. Выяснилось, что рота расчленена на отдельные группы, Гущин контужен.

В штаб Виктор Вдовкин уже не вернулся. После нескольких попыток штурма боевики отрезали их группу от основных сил. Четыре дня в окружении они держали оборону.

– Тела погибших десантников нужно было куда-то складывать, было много раненых, которых требовалось лечить. Вытащить их было нельзя, площадь простреливалась, – говорит он.

Разместили раненых бойцов в подвале. Было холодно, помещение нужно было как-то обогревать. Там располагался банк, а в нем оказалось много фальшивых денег и старых, изъятых из оборота купюр. Мы жгли их, чтобы согреть раненых. Воды не хватало, она едва просачивалась по трубам, топили снег, набирали даже из канализации. Подставляли каски, процеживали через фильтры от противогазов. Воду давали только раненым.

Саша Лозовский, который заменил меня в штабе, прополз простреливаемую площадь, принес заряженные аккумуляторы к радиостанции. В вещмешок он собрал все, что в спешном порядке удалось найти на камбузе: печенье и халву. Пока полз, все это перемешалось, слиплось. Но это была хоть какая-то еда, и мы ее отдали раненым. Оставив мне все боеприпасы, Саша Лозовский уполз назад с одним рожком.

Боевики несколько раз пытались выбить морпехов из здания. Действовать пришлось в ближнем бою. Стреляли в упор, в ход пошел нож… Всюду были слышны крики на русском, чеченском, арабском языках.

– При зачистке здания ожидали нападения за каждым поворотом, – рассказывает Виктор. – Спасибо навыкам рукопашного боя. В дыму и грохоте действовали чисто на рефлексах, там некогда было думать и оценивать обстановку. Мы были, по сути, машинами, краем сознания отмечая, что нужно сделать выпад, пригнуться, отползти.

Боевиков в здании Совмина было много. Здесь располагался учебный центр дудаевцев. Морпехам противостояли чеченские боевики, афганские моджахеды, арабские наемники. Местные боевики хорошо знали подземные коммуникации, случалось, появлялись даже из канализационных люков.

– Дудаевцы – воины, их уважать надо, но они привыкли действовать только стадом, хорохорясь друг перед другом. А когда такой один, он слабее русского воина. Наши ребята покрепче духом, – говорит Виктор.

«Реальность была страшнее, чем самые жуткие фильмы»

Детство Виктора прошло в Южном Казахстане. Родители рано развелись, они были геологами и постоянно мотались по командировкам. Мальчика вырастили дедушка и бабушка. До сих пор он вспоминает своего деда Сан Саныча и его огромные, с кувалду, кулаки. Оказавшись в школьные годы на Каспии, Витя заболел морем. Окончательно решил стать моряком, когда едва не утонул.

Из «сухопутного» села Георгиевка Чимкентской области подался к гранитным набережным Балтики. В именитое Ленинградское арктическое училище не попал, выяснилось, что не собраны все необходимые документы. Форму курсанта надел в мореходном профессионально-техническом училище, которое располагалось в Петрокрепости, бывшем Шлиссельбурге, в Ленинградской области. Плавательную практику проходил на плавучей базе «Александр Обухов».

Училище окончил с отличием. Многие курсанты проходили срочную службу в армии на вспомогательном флоте, а Виктор Вдовкин с другом попросились на Военно-морской флот. В Северодвинске Виктор прошел отбор на подводную лодку, должен был служить радистом. Но тут на сборном пункте появились разведчики. Просматривая дела призывников, отобрали тех, кто имел разряды по силовым видам спорта. Среди них оказался и кандидат в мастера спорта по боксу Виктор Вдовкин.

В 1980 году эшелоном он был отправлен в Киев на Рыбальский остров, где на берегу Днепра находилась школа техников ВМФ при 316-м учебном отряде ОСНАЗ. В засекреченной учебке готовили «разведчиков-слухачей», пеленгаторщиков, а также морских диверсантов – боевых пловцов.

– После двух лет обучения нам присвоили воинския звания мичманов, вручили погоны, кортик и раскидали по отрядам особого назначения ВМФ, – вспоминает Виктор. – Я попал в Прибалтику, в Таллин, но наше подразделение подчинялось Северному флоту. В отряде были одни офицеры и мичманы, все – суперпрофессионалы. Начались оперативные дежурства и боевая работа на кораблях. Разведчики выходили на связь с самолетами, подводными лодками, надводными кораблями, следили за противником, собирали необходимые материалы.

Прослужив в отряде особого назначения ВМФ в Таллине пять лет, Виктор решил из морской разведки уйти на передовую, в морскую пехоту.

– За плечами уже был большой опыт оперативной работы, мне хотелось оказаться в более боевой обстановке, – признается он.

В 1987-м он попал за полярный круг в 61-ю отдельную бригаду морской пехоты Северного флота, которая базировалась в поселке Спутник недалеко от города Заполярный. Это было настоящее братство морпехов, которых называли и «черной тучей», и «полосатыми дьяволами». Здесь мало обращали внимания на звания, на первый план выходили человеческие качества, главное было – какой ты в деле и как действуешь в бою.

Служба в бригаде была не для слабаков. Морозы в Заполярье достигали 56 градусов, и даже летом мог выпасть снег. Виктор Вдовкин был назначен командиром взвода десантно-штурмового батальона. Учения проходили при любой погоде. На боеприпасах и топливе не экономили.

– Недаром морпехов со Спутника называют «белыми медведями». Силуэт зверя изображен у нас и на шевроне на рукаве, и на полковой бронетехнике. Когда были на боевой службе в Анголе, на броне красовался белый медведь, который обнимает пальму, – вспоминает Виктор.

Продолжая служить в 61-й отдельной бригаде, Виктор заочно окончил Ленинградское высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени Попова. Был назначен сначала заместителем, а потом и начальником штаба батальона. Во время августовского путча в 1991 году бригада была приведена в боевую готовность.

– Мы сидели, дежурили на аэродроме Корзуново. Но был дан отбой, – рассказывает Виктор Вдовкин.

Обстановка в стране накалялась. По телевизору все чаще передавали слова «Чечня» и «незаконные вооруженные формирования». Дыхание войны ощущалось все ближе. А потом стало известно о гибели 131-й майкопской мотострелковой бригады. В новогоднюю ночь, 31 декабря 1994 года, перед сводным отрядом бригады была поставлена задача войти в Грозный и захватить железнодорожный вокзал.

Это была ловушка. Когда бойцы заняли пустующее здание вокзала, соединившись с подразделениями 81-го мотострелкового полка, на них обрушился шквал огня. Против бригады были брошены крупные силы боевиков. В полном окружении мотострелки сутки удерживали вокзал. В управлении царила неразбериха. У танкового батальона, который шел на помощь, были сожжены почти все машины.

Когда боеприпасы были на исходе, не получив поддержки ни артиллерией, ни войсками, ни боеприпасами, комбриг полковник Савин решился на прорыв. В ходе боя бригада потеряла 157 человек, погибли почти все офицеры управления, в том числе и сам комбриг. Из 26 танков, которые были безграмотно загнаны без прикрытия в тесноту улиц, 20 были сожжены. Из 120 боевых машин пехоты из города удалось эвакуировать только 18. Были уничтожены все шесть зенитных комплексов «Тунгуска».

Александр Невзоров снял о штурме Грозного фильм «Чистилище». Его упрекали, что фильм изобилует жестокими сценами насилия.

– Мы с Невзоровым столкнулись в Моздоке, когда выгружались. Персонаж фильма с позывным Кобра – реальный человек, я с ним работал в эфире (позже станет известно, что это майор ГРУ Алексей Ефентьев – авт.) Я Вам скажу, что действительность была еще страшнее, чем показано в фильме, – вспоминает Виктор.

«Четыре раза приходили в Георгиевский зал на награждение»

У Виктора Вдовкина было свое чистилище. Боевики в здании Совмина ждали, что морпехи будут обороняться, а они внезапным броском пошли в атаку. Вдовкин лично уничтожил три огневые точки, навсегда заставил замолчать двух огнеметчиков и двух снайперов, убил 14 боевиков, троих из них – в рукопашном бою.

Во время разведки позиций боевиков Виктор был тяжело ранен и контужен. По ним на площади перед Совмином бил снайпер, который засел в рядом стоящем кинотеатре. Заметив два наших танка, которые выкатывали на площадь, Виктор Вдовкин по рации передал «броне» координаты снайпера. Точка была уничтожена. Но по танкам был открыт ответный огонь. Взорвавшаяся рядом с разведчиком граната обдала его горячим воздухом, оглушила. Вторым мощным взрывом Виктора отбросило к стене. Был поврежден позвоночник, нога посечена осколками.

Его вынесли с площади разведчики. Сознание постоянно «уплывало». В штабе, находясь в шоковом состоянии, он не давал вытащить из рук автомат. Пришлось комбригу полковнику Борису Сокушеву лично уговаривать Витю…

– Как выносили и везли на машине в госпиталь сначала в Грозный, а потом в Моздок, я уже не помню, был в отключке, – рассказывает Виктор. – Благодаря заместителю командира батальона Андрею Гущину я попал в военный госпиталь в Санкт-Петербурге, у нас потом с ним койки стояли рядышком. Он в Грозном тоже был тяжело ранен, когда нас грузили, сказал: «Это мой начальник штаба, его со мной».

Пришел в себя я уже в Питере. Признаюсь, я всю жизнь мечтал поболеть. Полежать в больничной коечке, отоспаться, почитать, чтобы рядом – медсестры в белоснежных халатах… Очнулся в госпитале, из-за тяжелой контузии были нарушены и речь, и слух. Чтобы перевести взгляд с одного предмета на другой, требовалось несколько минут. Увидел белый потолок, силуэт медсестры, подумал: «Сбылась мечта идиота, живой, теперь отосплюсь».

В забытьи он говорил с женой Женей. Она снова была девочкой, что сидела с ним в школе за одной партой и танцевала в одном ансамбле. Когда Витя поступил в училище в Петрокрепости, она поехала следом, стала студенткой Педагогического института в Ленинграде. В ЗАГС они пошли перед самым выпуском. Первая дочка родилась в 1985 году в Таллине, вторая – спустя три года в Заполярье.

Месяц Виктор Вдовкин провел в госпитале, потом прошел четыре реабилитационных центра. В родную бригаду вернулся, опираясь на палочку. И коротко, как по гвоздю ударил, объявил: «Хочу уволиться».

– Мы были злые, сказалась потеря сослуживцев. Операция была организована бездарно, отсутствовало элементарное взаимодействие между различными подразделениями, – говорит Виктор Вдовкин. – Когда пошли потери, мы сами засылали связистов, разведчиков к тем, кто был у нас справа и слева. Я считаю, если уж ввели войска, не надо было давать команду «стоп». Это самое страшное, когда ты идешь, работаешь, уже есть потери, и тут объявляют о прекращении огня, начинаются переговоры. А боевики, выиграв время, бросили белый флаг, перегруппировались и опять пошли в наступление.

На вопрос, как руководство отреагировало на его намерение подать рапорт на увольнение, Виктор Вдовкин отвечает: «Мне сказали, что мы тебя столько лет воспитывали, поезжай-ка ты в Москву, поучись три годика, подлечись». Виктор признается: думал, что из-за поврежденного позвоночника окажется в инвалидной коляске. Официальная медицина помочь ему была не в состоянии. Тогда сослуживцы нашли уникального мануального терапевта, который и поставил морпеха на ноги.

Указ о присвоении старшему лейтенанту Виктору Вдовкину звания Героя РФ был подписан президентом еще 3 мая 1995 года.

– Но награждение все откладывалось, президент Борис Ельцин все никак не мог выкроить для этого время, – с горечью говорит морпех. – Я уже учился в Военном университете. Четыре раза мы приходили в Георгиевский зал, ждали и уходили. Нас к тому времени накопилось уже 14 человек, были среди нас и неходячие ребята. Видя все это, министр обороны Павел Грачев добился того, чтобы полномочия вручения высших наград передали ему. Золотые Звезды Героев нам вручали в Минобороны после совещания, на которое собрались все главкомы.

Тяжелое ранение не позволило Виктору Вдовкину стать строевым командиром. После окончания Военного университета он был сначала заместителем, а потом и начальником юридической службы Главного штаба Военно-морского флота. Позже вместе с главкомом Виктор ушел работать в Минтранс, трудился в Российских железных дорогах, в Росимуществе. Принимал активное участие в разработке программы по обеспечению жильем военнослужащих. Ныне Виктор Вдовкин является заместителем председателя Клуба героев. Воспитывает трех внуков.

События 1995 года в Чечне его не отпускают до сих пор. Виктору часто снится штурм Грозного. Бывают счастливые дни, когда ребята-сослуживцы остаются живы. Но это только во сне…

***

На въезде в поселок Спутник, где дислоцируется 61-й отдельный полк морской пехоты Северного флота, стоит памятник «черным беретам», погибшим в Чечне. На граните выбито около 100 фамилий.

Наши морпехи в Чечне

Продолжаем публикацию материалов о наших земляках-участниках первой чеченской кампании. Сегодня наш рассказ о морском пехотинце, которому посчастливилось вернуться домой живым и невредимым. За чеченскую войну он получил солдатскую медаль «За отвагу». И все. Остались лишь воспоминания, которых хватит на целую книгу. Только писать ее у нашего земляка Сергея Овечкина нет ни сил, ни особого желания…
Когда Серега попал служить в 55-ю дивизию морской пехоты Тихоокеанского флота, то очень обрадовался. Он, как и большинство сверстников, считал: быть морским пехотинцем – престижно. Получил боевую специальность – механик-водитель танка…
Но неожиданно пришло известие о направлении в Чечню. Прямо на полигоне об этом сообщил ротный. Сначала наш земляк очень удивился: морская пехота не предназначена для сухопутной войны! Затем представил возможные последствия военной командировки, и ему стало не по себе. В части была суматоха, близкая к панике. Со всего Тихоокеанского флота туда сгоняли личный состав.
В несколько часов морпехами стали молодые ребята, до этого служившие на боевых кораблях и подводных лодках, в частях морской авиации. Многие из них держали в руках автомат лишь во время принятия присяги… Острый недокомплект личного состава привел к тому, что после формирования 165-го «чеченского» полка другие части флота практически потеряли боеспособность.
Новый, 1995-й, год встретили без особой радости. Пили сок, ели апельсины, вспоминали дом и близких. Ребята понимали, что для некоторых эта встреча Нового года станет последней. Проходили комиссию – медики придирчиво осматривали кандидатов на войну.
Некоторые пытались закосить, но таких было меньшинство. «Надо сказать, что в Чечню никого насильно у нас не гнали. Во время специального собеседования любой мог отказаться. Таких было процентов пять. В числе отказников была большая группа офицеров».
Сергея перевели в другую роту, назначили помощником гранатометчика. Теперь он был обязан носить сумку с тремя выстрелами к РПГ-7. Его коллега тоже почти не имел представления о вверенном ему оружии. В начале января, когда в Грозном шли ожесточенные уличные бои, морские пехотинцы выехали на полигон. За 10 дней пребывания там им предстояло ликвидировать все пробелы в подготовке. Из автоматов и пулеметов можно было стрелять сколько захочешь – патронов не жалели. Кроме автоматического оружия Серега поупражнялся в стрельбе из РПГ. Гранатомет ему понравился. Так постепенно бывшие моряки приобретали необходимые навыки, однако до настоящего профессионализма им было еще далеко.
Первые боевые столкновения в Чечне запомнились Сергею тем, что перестрелки происходили на расстояниях не менее 400 метров. То есть ни они, ни чеченцы не могли толком разглядеть друг друга. При этом велась сумасшедшая стрельба. Очень выручали танки. К их роте прикрепили Т-80 из Кантемировской дивизии. Ребята-танкисты свое дело знали хорошо. Однажды по дому, где разместились моряки, чеченцы открыли огонь из стоявшего напротив двухэтажного строения. Попробовали накрыть боевиков из гранатомета, но гранаты рикошетили и уходили в сторону. Точку в этой перестрелке поставил танк, укрытый экипажем в гараже дома. Один выстрел – и двухэтажка превратилась в руины. Разлетевшиеся от взрыва кирпичи раскалились докрасна.

Т-72Б1 в пригороде г. Грозного
Серега не считает ввод танков в Грозный ошибкой. Если бы не Т-72 и Т-80, федералам пришлось бы туго. Танки прикрывали пехоту своей броней, поддерживали ее огнем. Было много случаев, когда лишь благодаря поддержке танкистов исход боя решался в пользу российских войск.
Пришлось Сергею быть и в составе штурмовых групп. Дело это очень опасное. Во время взятия одной пятиэтажки они натолкнулись на группу чеченцев. Столкновение было внезапным как для наших, так и для боевиков. Бой продолжался считанные минуты, практически невозможно восстановить его хронологию – но наши потеряли троих солдат. Гранатометчики их подразделения били не только по снайперам, пулеметным точкам – им приходилось открывать огонь по бронетехнике дудаевцев. Они подбили танк и два БТРа.
Как признается Сергей, на войне теряешь ощущение времени. Порой кажется, что ты здесь уже целую вечность. И постепенно привыкаешь к мысли, что тебя могут убить. К этому приходишь не сразу – где-то через месяц. И когда над позициями не слышны звуки артиллерийской подготовки, то на душе становится тревожно.
Да и вообще, война имеет мало общего с кинобоевиками, с киношной романтикой. На самом деле – это тяжелое и рутинное занятие, лишенное всякого смысла. Потому что все было куплено и предопределено какими-то жадными чиновниками, сидящими в московских кабинетах и зарабатывающими деньги на крови российских солдат.