Что случилось с раскольниковым в конце

Содержание

9 вопросов о «Преступлении и наказании»

Текст доступен в формате электронной книги.

Отвечает доктор филологических наук, заведующая отделом теории литературы ИМЛИ им. Горького РАН, Татьяна Александровна Касаткина

Какая основная тема «Преступления и наказания»?

Это роман о том, как человек находит в себе Христа, научается выбирать Христа в себе и доверять Христу в себе. Для Достоевского высшее развитие личности (см. «Зимние заметки о летних впечатлениях»), прошедшей и переросшей свое эгоистическое состояние (необходимый, впрочем, этап человеческого развития), заключается в способности и даже страстном ее желании отдать себя всем, «добровольно пойти за всех на крест, на костер», то есть — стать Христом, просиять Христом. Для Достоевского все социальные вопросы решаются одним фундаментальным способом: «если все Христы…» (фраза эта много раз повторяется в черновиках романа «Бесы»). Например, в таком виде: «Если все Христы, будут ли бедные?». Мы с Вами обозначили здесь контекст предшествующих и последовавших за «Преступлением и наказанием» текстов Достоевского, в которых развивается его мысль о пути человека и человечества как движении ко Христу, к Царствию Божию «внутрь вас» и «среди вас» («среди вас» — как следствию «внутрь вас»; как говорит Достоевский: «были бы братья — будет и братство»). Что же в самом романе?

В «Преступлении и наказании» в центре внимания Достоевского два способа человеческого бытия, предъявленные нам в самом Раскольникове. Это, во-первых, представление о бытии как об открытой системе, постоянно пополняемой милостью и благодатью извне, и о человеке как проводнике этой благодати, Христе мира, ответственном за этот мир, окормляющем его из своей неоскудевающей руки (неоскудевающей — за счет реализованного человеком в полноте принципа самоотдачи). И второе — представление о бытии как о закрытой системе, где для того, чтобы у кого-то прибыло — нужно, чтобы у кого-то убыло. И человек — властный человек — в такой системе — перераспределитель благ, вынужденный решать, «кому жить, кому умирать».

Первое дано Раскольникову во мгновенном чувстве своей ответственности за происходящее вокруг него, своей обязанности изменить происходящее за собственный счет. Он постоянно, из состояния, по видимости, крайней нищеты, раздает деньги всем вокруг себя. И каждый раз у него неожиданно находится именно столько, сколько нужно, что в тексте подчеркнуто: «— Послушайте, — сказал Раскольников, — вот (он пошарил в кармане и вытащил двадцать копеек; нашлись)» (6, 41).

Второе приходит тогда, когда в действие вступает рассудок, твердящий, что у него мало, почти ничего нет, на всех — и даже на близких — не хватит, и что единственный способ достать — это отобрать у кого-то. Второе — это ощущение мира как места недостатка и нищеты, места жестокой борьбы за ресурс, который радикально ограничен. То ощущение, которое так хотел изменить Иисус своими чудесами умножения хлебов, внушающими человеку: если только ты готов делиться, то хватит на всех.

Раскольников, по заданию, — Христос романного мира (как и всякий человек, по Достоевскому, в области своего бытия). Любой студент, будучи спрошенным, опознает икону Богоматери с Младенцем-Христом в последней фразе письма матери Раскольникова в самом начале романа: «Молишься ли ты Богу, Родя, по-прежнему и веришь ли в благость Творца и Искупителя нашего? Боюсь я, в сердце своем, не посетило ли и тебя новейшее модное безверие? Если так, то я за тебя молюсь. Вспомни, милый, как еще в детстве своем, при жизни твоего отца, ты лепетал молитвы свои у меня на коленях и как мы все тогда были счастливы!» (6, 34). И именно это задание им ощущается, определяя первый способ его бытия — и это же задание радикально трансформируется при включении меры и счета. Остается чувство ответственности и причастности — меняются только средства, которыми можно изменить ситуацию. Вместо самопожертвования и самоотдачи возникает идея жертвования другими — для пользы всех — собственно, теория Раскольникова. Теория возникает именно тогда, когда бледнеет — под аналитическим прицелом рассудка — непосредственное ощущение живой жизни и непосредственно данной правды. Теория возникает как желание получить тот же результат (исцеление мира) без самопожертвования и самоотдачи, перекладывая бремя жертвы на другого.

Как тема “обожения” развивается в “Преступлении и наказании” вне образа Раскольникова?

Две героини «Преступления и наказания» живут согласно первому принципу — когда человек полностью приносит себя в жертву другим, ничего не ожидая и не требуя для себя взамен — Соня и Лизавета. Лизавета просто каждому отдает то, что от нее хотят: и тело, и жизнь — и повседневную заботу. Раскольникову она отдает жизнь — не вскрикнув, не выдав, — но и рубашку ему, как выясняется, чинила тоже она. Лизавета, воплотившая полноту самоотдачи, по словам Сони, «Бога узрит».

Соня же еще видит в себе остатки эгоизма — и именно это она имеет в виду, когда говорит о себе: «Я великая, великая грешница». Это — а вовсе не то, что она проститутка (и это было прямо проговорено в черновиках — и, по всей видимости, в первом варианте сцены чтения Евангелия, которую Достоевский вынужден был переработать под давлением редакции). Она открывает Раскольникову свой грех, когда он пытается заставить ее «подумать», перейти на поле «рационального» мышления, предъявляя ей ее обиду (он ей говорит: «Катерина Ивановна ведь вас чуть не била?»). И этот ее великий грех — отказ в просьбе Катерине Ивановне, попросившей у нее воротнички. Грех — в том, что есть еще вещи, которые могут заслонить от нее радость самоотдачи.

При этом интересно и характерно, что Достоевский показывает, как большая, воистину крестная, жертва оказывается более и быстрее возможна для человека, чем мелкие жертвы повседневности.

Соня, уже продавшая себя за еду и тепло для детей, «ушедшая в шестом часу и вернувшаяся в девятом» (так Достоевский прямо указывает на вновь явившуюся в ее жертве жертву Христову), все же делает Катерине Ивановне больно из-за мелочи — но и сама остро чувствует эту боль другого. Потому что другой для нее перестал быть другим. «Мы одно, заодно живем» — выговаривает она для Раскольникова истинный принцип человеческого бытия. И это «заодно» — уже не исходное невыделение личности из толпы и массы — а вольное возвращение личности, вполне развившейся и осознавшей себя, ко всем, ее желание принести все триумфальное чувство человека в его потенциальном величии, добытое личным страданием, всем.

Соня Мармеладова. Рисунок Екатерины Ватель

Недаром каторжники с очевидностью воспринимают Соню как Богоматерь — или, во всяком случае, как икону Богоматери (приведу потрясающую цитату из эпилога романа в небольшом сокращении с выделением слов, которые очевидно указывают на такое восприятие): «Неразрешим был для него вопрос: почему все они так полюбили Соню? Денег она им не давала, особенных услуг не оказывала. Раз только, на Рождестве, принесла на весь острог пирогов. Но мало-помалу между ними и Соней завязались более близкие отношения: она писала им письма к их родным. Их родственники оставляли в руках Сони вещи для них и деньги. Жены их и любовницы ходили к ней. И когда она являлась на работах, приходя к Раскольникову, или встречалась с партией арестантов — все снимали шапки, все кланялись: “Матушка Софья Семеновна, мать ты наша, нежная, болезная!” — говорили эти грубые каторжники этому маленькому и худенькому созданию. Она улыбалась, и все они любили, когда она им улыбалась. Они любили даже ее походку, оборачивались посмотреть ей вслед, и хвалили ее; хвалили ее даже за то, что она такая маленькая, даже уж не знали, за что похвалить. К ней даже ходили лечиться» (6, 419).

Достоевский в конце романа показывает, как люди приходят к своему окончательному преображению благодаря тому, что они нашли друг друга, помогли друг другу, восполнили друг друга. Именно такая взаимная самоотдача, жертвенность, открытость является путем к настоящей радости, истинному счастью.

Таким образом, «Преступление и наказание» — роман о боли и радости роста человека к заданному ему размеру, то есть — об обожении. «Христианство есть доказательство того, что в человеке может вместиться Бог. Это величайшая идея и величайшая слава человека, до которой он мог достигнуть», — писал Ф.М. Достоевский (25, 228). Самый главный призыв, обращенный к Раскольникову, прозвучит из уст следователя Порфирия Петровича: «Станьте солнцем, вас все и увидят. Солнцу прежде всего нужно быть солнцем» (6, 352).

Почему некоторые люди после прочтения «Преступления и наказания» начинают испытывать глубокую неприязнь к Достоевскому?

Эта неприязнь связана, как правило, с тем, что человек не готов читать Достоевского, поскольку не способен смотреть на мир на той глубине, на которой воспринимает его писатель. Такой читатель живет в совершенно другой, другого объема, реальности. Отсюда и неприязнь. И такое впечатление остаётся не только от «Преступления и наказания».

Например, в «Братьях Карамазовых», в конце главы «Кана Галилейская», Достоевский описывает образ Алеши Карамазова так, будто тот является центром всего мироздания. Герой, как человек, который был создан по образу и подобию Бога, будто становится точкой, в которой сходятся все невидимые нити от Земли и Неба. Алеша становится средоточием мира. И такое отношение к человеку, такое понимание его высоты и глубины для Достоевского абсолютно нормально и привычно.

Но что произойдет, если такое начнет читать человек, который вполне хорошо себя чувствует в своих телесных границах и рамках, в своем горизонте ближайшей ответственности, со своей идеей ограниченных последствий своих действий (или вообще с идеей перекладывания любых последствий на окружающих и обстоятельства)? Это станет для него ужасным потрясением, абсолютно нежеланным опытом. Отсюда и проистекает яркая негативная реакция. Защитная реакция. Гораздо проще захлопнуть книгу и разозлится на ее автора, чем попытаться осмыслить совершенно иной образ себя и реальности вокруг.

Можно ли утверждать, что Раскольников главный герой романа?

На самом деле, «главных» героев — двое. Первый — Раскольников, а второй — Свидригайлов. Именно глазами и в кругозоре этих героев мы, как правило, видим происходящее. Интересно, что перед нами при этом оказывается два совершенно разных города: через Раскольникова мы воспринимаем душный, жаркий, пыльный город, спаленный солнцем, через Свидригайлова — мокрый город, темный или затененный, в потоках воды. Так Достоевский доносит до нашего сознания идею того, что наши внешние обстоятельства — то, что формируем мы сами, изнутри нашего собственного состояния и сознания. Недаром Раскольникову будут говорить и Свидригайлов, и Порфирий Петрович: «Вам прежде всего воздуху нужно». Раскольников, ощущающий себя как Лазарь под камнем, в спертой атмосфере собственной вони, передает нам ощущение вони распивочных, вони известки и духоты всегда и везде — и в комнатах, и на улице.

Очень важный признак самостоятельного второго главного героя — впечатление, что для основной сюжетной линии романа второй герой, в общем, не нужен. Обратите внимание: история Раскольникова могла бы развиваться сама по себе и без участия Свидригайлова. Но при этом оба героя связаны друг с другом в чем-то неочевидном, но очень важном. Свидригайлов в одном из диалогов с Родионом Романовичем обращается к нему со словами: «Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то общая точка, а?»

Кто в таком случае Свидригайлов? И в чем его отличие от Родиона Романовича?

Оно довольно очевидно, хотя и парадоксально. Раскольников — человек, который на наших глазах совершил преступление — и был спасен, нашел свою дорогу к преображению, о чем говорится в удивительных словах в самом конце романа. Свидригайлов же — человек, который на наших глазах отказался от совершения преступления — и, по-видимости, окончательно погиб (покончил с собой, что в христианстве есть самая безнадежная смерть).

И, однако, при внимании к тексту, к встающим за ним образам, мы можем увидеть другую картину. Мы уже видели, как в глубине убийцы-Раскольникова Достоевский рисует Христа, в глубине проститутки-Сони — Богоматерь. Достоевский всегда рисует нам человека не в плоскости и поверхности его сиюминутных обстоятельств — но в бесконечной глубине его истинного задания и призвания. В «Преступлении и наказании» есть только один герой, оставшийся плоским по своему собственному желанию — это Лужин (и фамилия его тоже отражает эту мелкость и плоскость без глубины). Этот герой плоский, потому что он весь сосредоточен на себе, на своем «я». А «я» для Достоевского — это даже не замкнутый от внешнего мира шар — «я» всего лишь поверхность этого шара. Человек, сосредоточенный на своем «я», лишается, по Достоевскому, не только доступа к своему внешнему, замыкаясь от мира, но он лишается доступа и к своему внутреннему — то есть к образу Божию в себе.

Раскольников и Свидригайлов. Рисунок Екатерины Ватель

Какой же образ встает за Свидригайловым? Образ так называемого «благодетельного блудника», присутствующий на множестве икон «Страшного суда».

По преданию, это был очень богатый человек, жил он в одном греческом городе. Он много помогал другим людям, церквям и монастырям, но при этом был блудником. После его смерти монахи монастыря, которому он благодетельствовал, молились, чтобы узнать о его посмертной судьбе. И вот игумену приснился сон: стоит их благодетель, прикованный к столбу между раем и адом, так, что может созерцать и то, и другое, но ни туда, ни туда не может войти. В силу своей благодетельности он не мог попасть в ад. Ничто не жгло его изнутри (что и есть адский огонь): ни зависть, ни подлость, ни желание отнять. Но и рай оказался для него недоступен, потому что своей блудной жизнью он убил в себе способность чистого созерцания красоты, чистого, не потребительского, отношения к красоте. Он не способен воспринять чистоту как ценность, как условие истинного общения, настоящего контакта.

Более того, в результате сама райская красота становится для него источником адского пламени: Достоевский в черновиках говорит, что Свидригайлов собирался распаляться чистым образом Дуни, именно чистота его разжигала. Благодетельный блудник — тот, в ком ад пробуждается только — и именно! — созерцанием рая.

Помните, как Свидригайлов рассказывает Раскольникову о Дуне? Это чрезвычайно интересно. Он говорит следующее: «Авдотья Романовна целомудренна ужасно, неслыханно и невиданно. (Заметьте себе, я вам сообщаю это о вашей сестре как факт. Она целомудренна, может быть, до болезни, несмотря на весь свой широкий ум, и это ей повредит.)» (6, 365). То есть — для него целомудрие — это, в данном случае, только и исключительно помеха и преграда. Для него целомудрие — это то, что мешает жить и радоваться жизни. С его точки зрения, это как болезнь, которая приносит вред и Дуне, и ему самому. Поэтому он, кстати, в так называемой «сцене изнасилования» просто пытается создать для нее такие условия, в которых она могла бы ему отдаться, не чувствуя при этом за собой никакой вины. И он это заранее иносказательно и завуалировано объясняет Раскольникову, рассказывая ему о соблазнении «добродетельной барыни».

При этом интересно, что всеми своими поступками накануне смерти Свидригайлов стремится защитить мир вокруг себя от насильственного растления. Он дает деньги Сонечке для того, чтобы ей не нужно было заниматься проституцией и чтобы она могла следовать за Раскольниковым в Сибирь. Всех детей Мармеладова он пристраивает в приют и кладет на их счет деньги, чтобы Полечке в будущем не пришлось идти путем Сони. Своей невесте, шестнадцатилетней девочке, которую ему фактически продали, он оставляет огромное приданое, чтобы уберечь ее от возможной будущей «продажи».

Соня Мармеладова. Рисунок Екатерины Ватель

Достоевский очень отчетливо рисует нам сцену «благодетельного блудника», чтобы мы не остались в сомнении на счет посмертного пути Свидригайлова. Интересно, что отправляясь в свое последнее странствие, герой все время думает о том, что нужно бы «прямо пройти» на Петровский (то сад, то остров), где деревья, кусты, и тот куст, который обрушится на него миллионами брызг. Петр, как известно, ключник рая, так что рай обозначен тут вполне прозрачно. Но Свидригайлов сворачивает налево, к пожарной каланче. Пожарная каланча в системе романа вещь тоже довольно очевидная — это соединение огня и воды — то же самое, которое было в представлении Свидригайлова о вечности — «бане с пауками по углам», месте, где тоже соединяются огонь и вода. Свидригайлов здесь как бы подходит именно к тому посмертию, которое он для себя и предвидел. Но перед ним встает еврейский «Ахиллес» — одновременно иудей и эллин (что, собственно, и указывает нам на то, Чей, на самом деле, образ мерцает через смешной образ еврея-пожарного — победителя огня ада), которого Свидригайлов назовет братом — тот, кто скажет ему, что «здеся не место» — то есть не его место. Свидригайлов может покончить жизнь самоубийством — но в ад Господь его не пустит.

Вообще, можно сказать, что за Раскольниковым и Свидригайловым на протяжении всего романа бегает Бог — как отец бегал в сне о лошадке за маленьким Раскольниковым, пытающимся навести порядок и справедливость по своему разумению, пытающимся сначала защитить жертву, а потом отомстить за ее смерть и наказать убийц. И Свидригайлова, отвернувшегося от всех Его призывов (например, в гостинице ему приносят телятину (очередная прямая отсылка к притче о блудном сыне, мотивами которой вообще пронизан весь роман) — но он ее так и не ест), Он все же успевает хотя бы загородить от ада, заслонить от его последнего неправильного выбора.

Какие знаковые события происходят с Раскольниковым накануне убийства? А после?

Вообще, все «Преступление и наказание» — это история неправильных выборов главных героев. Неправильных выборов, которые, однако, каким-то образом дают Богу шанс.

Но одно событие, пожалуй, далеко выделяется из других по своей яркости (не внешней — каким-то образом многие читатели умудряются вообще не обратить на него внимания) и по тому вызову, который оно бросает сознанию читателя. Это событие — спусковой крючок убийства, и Раскольникову оно кажется «каким-то предопределением судьбы его» (6, 50).

После сна о лошадке Раскольников просыпается с ярким осознанием невозможности замысленного, на душе его становится «легко и мирно» — и он произносит молитву: «Господи, покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей» (6, 50).

А вот затем начинается странное. Раскольников, уставший, идет домой, но почему-то делает бессознательно «очевидный и совершенно ненужный» крюк, проходит через Сенную площадь — и именно там слышит разговор Лизаветы с мещанами-торговцами, которым она обещает прийти для заключения сделки в седьмом часу — и таким образом Раскольников, совершенно точно и абсолютно не вызывая подозрений, узнает, что старуха завтра в это время останется дома одна. И он воспринимает услышанное как приговор. Приговор, заметим, не старухе — себе: «Он вошел к себе, как приговоренный к смерти» (6, 52). За время этого лишнего и совершенно ненужного крюка произошло нечто, что полностью уничтожило его «волю и свободу рассудка», как говорит Достоевский. Этот лишний и совершенно ненужный крюк в несколько минут станет причиной лишнего и совершенно ненужного крюка в его жизни, который растянется в общей сложности на девять лет; мгновенно уничтоженная воля приведет к девятилетнему лишению свободы.

Раскольников. Рисунок Екатерины Ватель

Пожалуй, еще более непонятным делают этот эпизод слова Порфирия Петрович в его последнем объяснении с героем: «Вас, может, Бог на этом и ждал». «По крайней мере, долго себя не морочил, разом до последних столбов дошел» (6, 351).

Здесь нам в своем наиболее полном и концентрированном виде явлена сложнейшая проблема свободы в «Преступлении и наказании».

Раскольникову уже дано то, что ляжет потом в основу преображения — ощущение себя ответственным за весь мир, за все, что происходит на его глазах. Он уже в глубине своей Христос — и крюк, который он сделает для того, чтобы преображение осуществилось — в этом смысле совершенно лишний. Но у него уже, с другой стороны, сформировалась теория, плод испуганного и неверящего рассудка, последуй он которой не в столь радикальной форме, сформируй на ее основе жизненный путь — и постепенно превратится в существо гораздо страшнее Лужина. И потому ему предлагается после молитвы не путь — а выбор пути: отказаться от своей «проклятой… мечты», которую он еще нескоро — и лишь после осуществления — назовет «промахом» — то есть грехом (грех по-гречески — ‘αμαρτία — от ‘αμαρτάνω — ошибаться, промахиваться, не попадать) — но в ситуации обстоятельств наибольшего благоприятствования ей. То есть — отказаться не вынужденно, а самостоятельно и осознанно. Или — утратив свою волю, сделать этот совершенно лишний и ненужный крюк, пережив в полноте и на глубине все последствия решения приносить в жертву не себя, а другого. Этот крюк, на котором ждет Бог — потому что на таком крюке Он может ждать — но на таком пути — нет.

Сделав неправильный выбор, Раскольников отказывается от своей свободы. Он словно начинает жить в механизированном мире. Будто он клочком одежды попал в колесо огромной машины, которая тащит и тащит героя куда-то. Совершив убийство, вольно выбрав поступать так, как диктуют обстоятельства, Раскольников сам порождает цепь причинно-следственных связей, внутри которой он теперь надолго вынужден поступать не так, как хочет, а как диктуют обстоятельства. Он становится их рабом, потеряв возможность действовать по собственной воле. Жизнь его механизируется. От этого и ощущение пространства и времени в романе очень мутное. Все вокруг Раскольникова искажено его собственным неправильным выбором: и город, и воздух, и вода, и цвет.

Кстати, что такое навязчивый унылый желтый цвет в романе, о котором столько уже говорено? Как он связан с преступлением Раскольникова и с главной идеей романа? Мы уже говорили о том, что преступник Раскольников — по заданию — Христос романного мира. Как, впрочем, и всякий человек в области своей жизни. Христос — Солнце миру (об этом свидетельствует вся христианская литургическая поэзия, и для православного, регулярно посещающего службу, это соответствие абсолютно очевидно) — в том смысле, что Он — неистощимый податель благ. И Раскольников так и ведет себя — отдавая все, что имеет, всем вокруг. Но это происходит лишь тогда, когда он перестает полагаться на собственный расчет и рассудок, утверждающие, что у него — мало, на всех не хватит, и, чтобы иметь возможность помогать, — нужно у кого-то отнять. Внимая рассудку, герой не верит в то, что он — солнце. И яркий солнечный свет в романе исчезает — вместо него появляется страшный желтый цвет — цвет недостатка и нищеты, цвет плохой воды, выцветших обоев, желтого билета Сони. Тусклый желтый цвет романа — выродившийся свет солнца, которое больше не светит. Именно поэтому и скажет герою Порфирий Петрович: «Станьте солнцем…». Интересно, что это соотношение солнечного света и желтого цвета у Достоевского вполне традиционно для христианской культуры. Солнечный свет передается сияющим золотом, а желтый — это обесцененный, поскольку утративший связь с золотом цвет уже в восприятии европейского средневековья.

Есть ли в романе герой, устами которого говорит сам Достоевский? Может, это Порфирий Петрович?

Нет, таких героев у Достоевского нет никогда. Автор — и мне, кажется, уже даже в рамках нашего интервью отчасти удалось это показать, — всегда говорит нечто

Реабилитирован посмертно. «Очень своеобразный человек с довольно известным прошлым». Часть 2


Эдуард Берзин строил свое собственное «государство в государстве» вдалеке от столицы. Он стал хозяином не только огромной территории (на которой могли поместиться несколько стран Европы), но и всех жителей этой территории. И не важно, были это вольнонаемные рабочие или заключенные. Единого мнения о деятельности Берзина, что логично, нет даже у его современников. Для одних он был кровожадным палачом, который не задумываясь подписывал смертные приговоры, для других — неравнодушным человеком, который все силы отдавал на благоустройство подвластной ему земли.
Шел 1937 год…
Эдуард Петрович справлялся со своей работой. В «верхах» его ценили за отменные результаты. Обустройство района Верхней Колымы продвигалось ударными темпами, золото добывалось в том же режиме. В общем, им были довольны.
В 2008 году в газете «Северная заря» были опубликованы воспоминания одного из топографов-геодезистов Л.М. Тренина, который работал на «Дальстрой»: «Память сохранила яркое морозное солнечное утро. Наша палатка гнездится на скале в десяти метрах выше уреза воды на западном крутом берегу бухты Нагаево. Я вышел из палатки совершить утренний туалет – обтереться до пояса снегом.
Собрался будить своего напарника топографа Вольку Шавлова. Вдруг слышу – скрип полозьев, фырканье лошадей, людской говор. Из-за близкого мысочка вынесся возок с двумя седоками и остановился чуть ниже палатки. Набрасываю на себя полушубок и бегу навстречу гостю. Он снял тулуп и в кожаном реглане поднялся по ступенькам.
– Кто здесь живет? – мягкий прибалтийский говор. Объясняю: нас двое вольнонаемных и 17 зеков. Топографическая группа, ищем место для причала – промеряем глубины в бухте.
Приглашаю гостя в палатку. Берзин от завтрака отказывается. Интересуется техникой изысканий. Говорим о своих трудностях откровенно: слабосилье рабочих, голодная пайка хлеба, камса, морская капуста. В результате – цинга. Труд тяжелый, многие не выносят. Лежат вповалку, полубосые, обмороженные, в струпьях. В блокноте Берзин пишет распоряжение о выдаче группе десяти полярных пайков. Желает успеха. Натягивает красочные вязаные рукавицы. Медленной уверенной поступью, плотный и властный, спускается вниз. Садится в возок, приветствует нас взмахом руки. Через секунды скрывается в набежавшей с моря туманной дымке. На другой день нам привезли целый воз ценнейших продуктов. Началось спешное откармливание работяг».
Рассказал о Берзине и член союза писателей СССР Михаил Прокопьевич Белов в книге «Из моего времени». Вот интересный отрывок: «Подспудно он жил в моей памяти с момента первой встречи летом тридцать седьмого года во Владивостоке, на Первой Речке, где находились пересыльные колымского лагеря. В день отплытия теплохода «Феликс Дзержинский» в Магадан я переоделся в белоснежную морскую форму: во время ареста обыска в квартире не было, меня взяли на корабле, когда я вернулся из арктической экспедиции в Карском море. Мне было тогда двадцать пять лет.
Началась погрузка зэков. Колонны заключенных по узкому молу двигались к плашкоутам, на которых зэков перевозили на стоящий на рейде корабль. Я решил запечатлеть это шествие на пленку и полез в чемодан за «Лейкой».
Колонна растянулась. Мол был узковатый. Справа вода. Слева вода. Куда тут побежишь… Конвой далеко впереди. Замыкавший не обратил внимания на молодого моряка во всем белом. Я оказался один на молу. Берег был рядом. Сердце заколотилось. Там же свобода. Там жизнь. Беги! Никто тебя не задержит. Я не побежал, до сих пор не могу понять, почему.
Вдруг подъезжает роскошная легковая машина. И выходит из нее человек в габардиновом макинтоше. Высокий. Стройный. Классически строгое лицо. Аккуратно подстриженная бородка. Спросил: «Куда вас подвезти?». Выслушав, посмотрел на берег. А берег был рядом. Человек почему-то вздохнул и молча пригласил меня в машину…
В «ситцевом городке» Берзин основательно знакомился с заключенными. Говорил: тех, кто добросовестно будет относиться к работе, переведут на условное конвоирование. Люди с большими сроками могут ходатайствовать о переводе в колонисты, вызвать семью с материка. Дальстрою нужны квалифицированные кадры. Кто хочет приобрести специальность или повысить квалификацию, к их услугам учебный комбинат. Говорил Берзин о перспективах досрочного освобождения…
Не буду идеализировать — Берзин не мог превратить рожденный тоталитарной системой, сталинской инквизицией колымский «белый ад» во что-то иное, но старался, чтобы этот ад стал хоть чуть теплее и человечнее, и мы, невольники той стылой дали, тому свидетели. И вряд ли случайно, что за время его руководства Дальстроем люди в тяжелейших условиях делали почти невозможное».
В 1937 году жизнь в «государстве в государстве» начала резко меняться в худшую сторону. И, что важно, сам Эдуард Петрович ничего не мог с этим поделать. Все чаще и чаще на Колыму стали доставлять заключенных иного пошиба. Проще говоря, процент «бытовиков» резко снизился. И в «государство» Берзина пачками попадала осужденная интеллигенция. Большинство из них являлись слабыми, больными и старыми людьми, которые ни физически, ни морально не могли вынести суровых условий жизни и труда на Колыме. Компанию им составляли «контрреволюционеры» и настоящие, матерые уголовники, которые не хотели работать. Они пытались ввести свои правила и порядки, разрушая этим труд Берзина. Он, как мог, пытался навести порядок. Но, прекрасно понимал, что если ситуация не изменится, Колыма лишиться того малого «тепла» и полностью станет соответствовать термину «белый ад».

Эдуард Петрович в «Объяснительной записке к контрольным цифрам треста Дальстрой на 1938 год» писал: «Дальстрою направляется неполноценная рабочая сила, состоящая почти исключительно из троцкистов, контрреволюционеров, рецидивистов… Особенно это сказывается на строительстве… Дирекция Дальстроя со всей ответственностью должна подчеркнуть, что выполнение огромного плана на 1938 г. немыслимо без одновременного улучшения состава рабочих контингентов, для чего требуется изменить состав завозимой рабсилы и направлять в Дальстрой в достаточно заметной пропорции полноценную рабочую силу».
Надо сказать, что генеральный план развития народного хозяйства Колымской области был разработан сразу на десять лет с 1938 по 1947 годы. Можно сказать, что главным автором проекта являлся, конечно же, сам Эдуард Петрович Берзин. Любопытно, что в нем он говорил о том, что главная ставка должна быть сделана не на заключенных, а на вольнонаемное население. В плане отмечалось: «К 1947 году мы должны прийти со ста процентами вольнонаемной рабочей силы. До этого неизбежно значительное участие заключенных. Их число возвышается до 1942 года, после чего начинает падать. Одновременно с этим в течение 3-й пятилетки должна происходить значительная колонизация заключенных. В 4-й пятилетке колонизация развивается, лагерники постепенно переходят в колонисты. Колонисты же пополняют после окончания срока кадры вольнонаемной рабочей силы с материка. От вербовки на время (3 года) она постепенно переходит к постоянной работе на Колыме».
Этот Генеральный план вызвал неоднозначную реакцию на «верхах». Главным «камнем преткновения» стала как раз идея о постепенном отказе от рабочей силы в лице заключенных. Некоторые историки и исследователи выдвигали версию, что позиция Берзина шла вразрез с позицией Москвы. Поэтому, «профилактическую работу» с Эдуардом Петровичем решили не проводить, а банально заменить его на «своего» человека, который поведет «Дальстрой» нужным курсом, без «самодеятельности». Найти такого человека не составляло труда, поскольку занять кресло директора хотели многие приближенные к верхушке.
Надо сказать, что и у лагерного населения Колымы отношение к Берзину было двоякое. С одной стороны он приобрел репутацию истинного демократа, который позиционировал себя как открытого для диалога начальника. Например, Эдуард Петрович ежедневно принимал заключенных, которые хотели с ним что-либо обсудить. Правда, по воспоминаниям того же Шаламова, Берзин отводил на эту «беседу» лишь то время, которое было ему необходимо чтобы оседлать коня. И хотя этот процесс занимал не так много, его хватало для приема нескольких человек. Просьбы и жалобы заключенных лились нескончаемым потоком. Берзин выслушивал, но вот помогал далеко не каждому. Чекистская работа оставила свой след. Берзину были необходимы железобетонные доказательства и обоснования той или иной жалобы. Не последнюю роль, по воспоминаниям современников, играло и личное отношение. Шаламов вспоминал, что Эдуард Петрович с презрением относился к заключенным, являвшимися инженерами. Он считал их вредителями.
Забегая вперед, стоит заметить, даже те заключенные, которые были недовольны политикой Берзина, отмечали, когда власть на Колыме сменилась и приехал новый «хозяин», жить стало гораздо хуже. Причем относилось это и к вольнонаемным рабочим, и заключенным.
Об этом писал Николай Эдуардович Гассельгрен в книге «Пять лет на Колыме». Интересно, что являясь инженером-строителем, он добровольно приехал на Колыму в 1934 году в качестве вольнонаемного рабочего. Николай Эдуардович строил дорогу через Утинский перевал. Принимал участие в возведении поселка Ягодное, Марчеканского судоремонтного завода и бензобазы в Магадане. Но спустя четыре года его арестовали по доносу. Вот что вспоминал Гасельгрен: «Я строил дорогу через Утинский перевал, что было объявлено сверхсложной задачей, так как руководство Дальстроя считало, что необходимо дать тракторный проезд буквально в считанные месяцы. На меня надеялись, говорили: «Ты строил Турксиб, ты прошел Метрострой! Неужели не справишься, подведешь? Чем можем, тем поможем!» Последнее выражалось в том, что мне выделили свыше тысячи человек, большинство из которых являлись заключенными.
Тогда-то я впервые увидел, как работают эти люди. А работали они словно львы, ибо в Дальстрое существовала система зачетов, которая фиксировала выполнение и перевыполнение дневной нормы выработки, количество рабочих часов, отсутствие замечаний, наказаний, наличие поощрений и т.д., что вело к досрочному освобождению.
В течение двух с половиной месяцев на Утинском перевале гремели мощные взрывы, было разработано и вытащено более 80 тысяч кубометров мерзлой и скальной породы. Все это делалось несмотря на снежные заносы, лютые ветры и морозы, на вспышки «популярной» в то время болезни — цинги, косившей без разбора вольнонаемных и заключенных…
В конечном итоге мы победили. Тракторный проезд был дан в кратчайшие сроки. Э.П. Берзин сам приехал поздравлять наиболее отличившихся. Все его встречали как желанного гостя. Уже тогда можно было говорить об огромном авторитете Эдуарда Петровича.
Завоевал же он его своей твердостью, честностью, человечностью. Я не помню даже одного случая, когда бы Э.П. Берзин поступил несправедливо, отказался от своего обещания, хотя и принимал самые жесткие решения по отношению к нарушителям трудовой дисциплины. Он не был мягким, мягкость бы в то время не простили, панибратства между вольнонаемными и заключенными быть не могло, да его и не было.

…Меня перевели в Магадан. Там с весны 1936 года я стал возглавлять участок строительства завода №2, который возводился в поселке Марчекан, примыкающем к бухте Нагаева. Строительство завода тоже было очень трудоемким и сложным делом. Об этом опять же неоднократно говорил Э.П. Берзин, который приезжал сюда и даже приходил пешком по берегу Нагаевской бухты. При Э.П. Берзине мы сумели справиться только с половиной задания. Вскоре мы узнали, что он арестован как «враг народа»…
Властителем Колымы стал приехавший ему на смену начальник Дальстроя старший майор госбезопасности К.А. Павлов. Весь 1938 год в Магадане и далее по трассе происходили массовые аресты, репрессировали почти всех, кто работал с Э.П. Берзиным… С открытием навигации стали привозить новых «политических». Появились они и на строительстве бензобазы. Приезжал сам К.А. Павлов, кричал, обвинял за медлительность (Э.П. Берзин до этого только благодарил), торопил, грозился наказать. И так несколько раз.
Кое-кто говорил, что меня не арестовывают потому, что я являюсь неплохим специалистом, что без меня навряд ли кто справится. Наверно, так и было, потому что когда летом 1938 года мы наконец построили бензобазу, то мне сказали, что дадут время отдохнуть, а затем… арестовали».
Смена власти
Летом 1937 года над Берзиным стали сгущаться тучи. У него было много завистников и откровенных врагов, но на главное — донос — отважился лишь один. Им стал бывший руководитель Эдуарда Петровича, некогда занимавший должность начальника ГУЛАГа Лазарь Иосифович Коган. В то время он являлся заместителем наркома лесной промышленности. Это его впоследствии Солженицын назовет одним из «главных подручных у Сталина и Ягоды, главных надсмотрщиков Беломора, шестерых наёмных убийц». Когана Александр Исаевич считал виновным в гибели множества ни в чем неповинных людей.

В июне он отправил на адрес руководства НКВД письмо, в котором в подробностях рассказал о деятельности Эдуарда Петровича Берзина. Вот что было написано в доносе:
«Заявление заместителя наркома лесной промышленности Л.И. Когана на имя заместителя наркома внутренних дел В.М. Курского о «подозрительной деятельности» Э.П. Берзина. 11 июня 1937 г.
Тов. Курский!
Звонил Фриновскому, говорят, уехал.
Пишу тебе.
Есть такое место — Колыма на Дальнем Востоке. Там золотые прииски. Начальник там — Берзин. Колыма находится в ведении НКВД.
Берзин — очень своеобразный человек с довольно известным прошлым. Это тот солдат Берзин, который вербовался Локкартом (заговор послов). Своеобразие его заключается, например, в том, что он лет 6–7 тому назад сказал мне: «Ведь меня в партию записал насильно Свердлов». Кроме того, Берзин единолично вел какие-то секретные дела за границей, часто туда ездил, имел свой счет в финотделе ГПУ, по которому, кажется, не отчитывался. <…>
Всю деятельность Берзина, связанную с какой-то конспиративной работой и, в частности, связанную с постройкой Вишерской бумажной фабрики и поездками за границу — знал Рудзутак.
Берзин об этом говорил прямо. С Рудзутаком он был на «ты», называл его Яном и устраивал через него все свои хозяйственные дела. Если чего мы не могли для строительства фабрики делать нормальным порядком, Берзин легко проводил через Рудзутака. Это нас радовало, но часто — удивляло. Объясняли мы отношения к Берзину Рудзутака земляческим и товарищеским признаками. У Берзина в Москве, где-то около Девичьего Поля, был и говорят есть <…> деревянный, двухэтажный большой дом. Однажды, много лет назад, я подвозил Берзина к этому дому. Жил он во всем доме один, хотя, по виду, там можно поселить 10 семейств.
<…> Не помню кто, но говорили, что туда приезжает Рудзутак. Ворота всегда на запоре. Постоянно во дворе стояла машина, на которой, в редкие приезды с Вишерского строительства в Москву, ездил Берзин. Берзин говорил, что это машина Совнаркома. Меня всегда занимал вопрос: как вяжется официально небольшое служебное положение Берзина с его неофициальными возможностями — этот таинственный дом <…>, поездки за границу, громадный личный текущий счет в финотделе (Берензон должен это помнить). Сегодня пом. нач. ГУЛАГа Алмазов рассказал мне, что, называясь членом партии, Берзин до 1929 г. не имел партбилета. Когда на Вишере пошел слух, что он беспартийный, Берзин, будто бы выехал в Москву и привез партбилет, в котором он значился членом партии с 1918 г.
Берзин — очень странный человек. Он всегда занимал мое внимание своим своеобразием. По всему своему складу, он мне казался беспартийным, и когда он сказал, что его насильно записали в партию, это подтвердило мое впечатление о нем.
Сообщаю это для сведения.
Может быть, пригодится.
Адрес дома Берзина в Москве не знаю, знаю, что около Девичьего Поля.
Можно, видимо, узнать в Дальстрое (контора Берзина) или у т. Бермана в ГУЛАГе.
Л. Коган».
Вот только это письмо попало не к заместителю наркома внутренних дел, а непосредственно к самому наркому Ежову. И он уже двадцать первого июня перенаправил донос Молотову и Сталину. Учитывая время, подобные письма являлись идеальным методом устранения неугодного человека. Сам донос Коган составил идеально, делая упор на «беспартийность» и, что самое важное, на связь Берзина с Яном Рудзутаком. Этот второй пункт и являлся «тревожным сигналом». Дело в том, что к тому времени уже бывший заместитель председателя Совета народных комиссаров был объявлен «врагом народа». Его арестовали в конце мая 1937 года. Но дело против Берзина набрало ход не сразу. Лишь по осени Ежов взялся за разработку «своеобразного» Берзина и стал готовить ему замену. Выбор пал на тогдашнего наркома внутренних дел Крымской АССР Карпа Александровича Павлова. Он же, кстати, входил в состав особой тройки, созданной по приказу НКВД от тридцатого июля 1937 года и являлся участником репрессий. Карп Александрович и должен был стать новым руководителем «Дальстроя».
В начале октября Павлова вызвали в Москву. А спустя пару недель Берзину была отправлена шифровка от Ежова: «Ответ (на) ваши телеграммы задержался ввиду подыскания вам заместителя. Сейчас вашим заместителем назначен Павлов который (в) ближайшее время выезжает (в) Нагаево. По ознакомлении Павлова (с) работой выезжайте (в) Москву (в) отпуск и (на) лечение. Надеюсь что после отдыха и лечения вы с новыми силами вернетесь на работу и покажете еще большие образцы по дальнейшему освоению Колымы».
Ежов обманывал. Знал ли об этом Эдуард Петрович или нет – неизвестно. Но своего «заместителя» он принял с распростертыми объятиями первого декабря 1937 года. Белов в «Из моего времени» писал: «Берзин стал вводить его в курс дела, знакомить с хозяйством. Павлов в присутствии Берзина не стеснялся говорить рабочим: «Я вам покажу! Вы у меня узнаете, что такое Колыма!»
Вскоре Берзин на пароходе «Феликс Дзержинский» покинул свое «государство в государстве». Белов вспоминал, что чувство тревоги не покидало провожающих. А усилил его неприятный инцидент, произошедший во время приближения Эдуарда Петровича к трапу парохода. Часовой, прекрасно знавший, кто перед ним, все равно остановил Берзина и потребовал предъявить документы. Тот отреагировал максимально спокойно и выполнил приказ часового, а после проверки и вовсе поблагодарил его за хорошее несение службы. Белов вспоминал: «Многим показалось тогда, что провожают они своего директора не в отпуск, а насовсем».
«Враг народа»
Предчувствие не обмануло. Девятнадцатого декабря Берзина арестовали. Его сняли с поезда на станции Александров, что недалеко от Москвы. Директора «Дальстроя» объявили «организатором и руководителем колымской антисоветской, шпионской, повстанческо-террористической, вредительской организации». И посадили в Лефортовскую тюрьму.
Во время допросов Берзину предъявили множество обвинений. Звучали фамилии Рудзутака и Ягоды. Говорилось, что директор «Дальстроя» слишком с ними сблизился. Особенно с Генрихом Григорьевичем Ягодой. Мол, по его поручению Берзин наладил систему масштабного хищения драгоценных металлов у себя на Колыме. Мол, часть из добытого золота шла мимо отчета, который отправлялся в Москву. Эти «излишки» распределялись между Ягодой и его приближенными. Также, часть шла на счета в иностранных банках и подкуп людей из окружения Сталина. Эти завербованные лица должны были передавать полученные сведения непосредственно Ягоде. Они были необходимы Генриху Григорьевичу для упрочнения собственной позиции и последующего смещения Сталина. Надо сказать, что сам Ягода к тому времени уже находился под арестом и давал показания. Он же и потянул за собой многих людей, в том числе и Берзина.
По факту, неоспоримых доказательств хищения драгоценных металлов Берзиным не было. Как не было доказательств и его «контрреволюционной повстанческой деятельности» и «подрыве государственной промышленности». Некоторые историки и исследователи склоняются к версии, что все эти обвинения были выдвинуты только из-за того, чтобы Берзина расстреляли.

В апреле 1938 года в газете «Советская Колыма» была опубликована статья, в которой говорилось, что Эдуарда Петровича и двадцать одного его соратника исключили из партии. Такое решение приняла партийная комиссия при Политуправлении «Дальстроя».
Но все равно процесс затянулся. Приговор Берзину был вынесен только первого августа 1938 года. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его к высшей мере наказания за «подрыв государственной промышленности», «измену Родине», «совершение террористических актов», «организационную деятельность, направленную на свержение существующего строя».
Перед смертью Берзин сказал: «Партия и правительство поручили Дальстрою освоение Колымы. Дальстроевцы не жалели сил и здоровья, чтобы выполнить задание. Не обошлось, конечно, без ошибок и недостатков, но за это дают выговор по службе, а не расстрел». Вскоре приговор привели в исполнение. Кстати, расстрела не избежал и Лазарь Коган. Его казнили в марте 1939 года.
Затем была арестована Эльза Яновна Берзина. Ее приговорили к восьми годам трудовых лагерей — как жену изменника Родины.
Эдуард Петрович (впрочем, как и Коган, и Рудзутак) были посмертно реабилитированы в июле 1956 года.

Биография Федора Раскольникова

В 1910 году вступил в РСДРП(б). В 1911 году — сотрудник газеты «Звезда», в 1912 году стал первым секретарем газеты «Правда». Был арестован и осужден к административной высылке. В начале 1913 года освобожден по амнистии.

В 1914 году был призван на флот. Вел агитацию среди матросов, писал прокламации, участвовал в легальном петроградском издательстве «Волна». В 1914-1917 годах учился в Отдельных гардемаринских классах в Петрограде.

После Февральской революции 1917 года ЦК большевистской партии направил Раскольникова в Кронштадт в редакцию большевистской газеты «Голос Правды». Он был товарищем (заместителем) председателя Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов, председателем городского комитета РСДРП(б), одним из руководителей политической жизни Кронштадта.

Возглавлял колонну моряков на антиправительственной демонстрации в ходе июльских событий 1917 года, был арестован, в октябре освобожден.

С октября 1917 года Раскольников — член Военно-Революционного Комитета Петроградского Совета. После захвата власти большевиками участвовал в боях под Пулковом против войск генерала Петра Краснова, затем во главе отряда моряков выехал на поддержку революции в Москве.

В ноябре 1917 года был назначен комиссаром при Морском генеральном штабе, постановлением Всероссийского съезда моряков военного флота «за преданность народу и революции» произведен из мичмана в лейтенанты.

С января 1918 года занимал пост заместителя народного комиссара по морским делам и члена коллегии Морского комиссариата.

Один из руководителей «Ледового» похода кораблей Балтфлота из Ревеля в Гельсингфорс и Кронштадт (февраль-май 1918 года). Раскольников стал одним из организаторов потопления кораблей Черноморского флота в Новороссийске с целью воспрепятствовать их захвату немцами (июнь 1918 года).

С июля — член Реввоенсовета Восточного фронта, образованного в связи с выступлением Чехословацкого корпуса, с августа — командующий Волжской военной флотилией. Участвовал во взятии Казани, освобождении Камы. В октябре-декабре — член Реввоенсовета республики.

В декабре 1918 года возглавил разведпоход эсминца «Спартак» под Ревель, где корабль потерпел аварию и был захвачен англичанами. После почти пятимесячного пребывания в лондонской тюрьме Раскольников был обменян на 19 пленных английских офицеров.

В июне-июле 1919 года — командующий Астрахано-Каспийской флотилией. Участвовал в боях под Царицыном, Черным Яром, в обороне Астрахани. После взятия Баку и провозглашения советской власти в Азербайджане был назначен командующим морскими силами Каспийского моря, а затем командующим Азербайджанским флотом. Руководил операциями по взятию форта Александровского и персидского порта Энзели, где базировался военный флот белогвардейцев.

С июня 1920 года по январь 1921 года был командующим Балтийским флотом.

В 1921-1923 годах служил полпредом РСФСР в Афганистане.

С 1924 года Раскольников работал в Исполкоме Коминтерна под фамилией Петров.

В 1924-1926 годах был редактором журнала «Молодая гвардия», в 1927-1930 годах — «Красная новь». Был главным редактором издательства «Московский рабочий».

В 1928-1930 годах был председателем цензурного органа по контролю за репертуаром театров и эстрады Главреперткома, начальником Главискусства, членом коллегии Наркомпроса РСФСР.

Федор Раскольников знал несколько иностранных языков, был автором ряда статей, книг, пьесы «Робеспьер», инсценировки романа Льва Толстого «Воскресенье». С 1934 года был членом Союза писателей СССР.

В 1930-1933 годах Раскольников был полпредом СССР в Эстонии, в 1933-1934 годах — полпредом СССР в Дании. С сентября 1934 года по апрель 1938 года — полпред СССР в Болгарии. Органами НКВД было установлено наблюдение за Раскольниковым «на основании данных о том, что Раскольников, являясь полномочным представителем СССР в Болгарии, хранил документы Троцкого».

В апреле 1938 года по вызову из наркомата иностранных дел СССР выехал из Софии, но в СССР так и не вернулся. Жил в Париже.

В июле 1939 года Верховным судом СССР был объявлен вне закона, лишен советского гражданства. 26 июля 1939 года опубликовал в парижской русской эмигрантской газете «Последние новости» протестное письмо «Как меня сделали «врагом народа», в котором потребовал гласного пересмотра своего дела.

Раскольников умер в Ницце 12 сентября 1939 года, предположительно от пневмонии. По другой версии, убит агентами НКВД.

После смерти Раскольникова во Франции было опубликовано получившее широкую известность «Открытое письмо Сталину» (написано в августе 1939 года), ставшее наиболее резким обвинением Сталина в массовых репрессиях.

В 1963 году был посмертно реабилитирован.

Федор Раскольников был дважды женат. Первая супруга — публицист, поэтесса, драматург Лариса Рейснер (1895-1926). Вторая — Муза Канивез (1913-2006), автор воспоминаний «Тень быстротечной жизни». У Раскольникова был сын Федор (1937-1939) и дочь Муза (1940-1986), ставшая историком.

Материал подготовлен на основе информации открытых источников

Реабилитирован посмертно. Невозвращенец Раскольников

У Федора Фёдоровича Раскольникова (настоящая фамилия — Ильин) была яркая жизнь. Свою карьеру он начал во время Гражданской войны, сумев хорошо себя зарекомендовать. Затем Федор Федорович начал двигаться по дипломатическому пути. Он занимал должности полпредов нескольких стран и, по его собственному мнению, был чист перед страной. Но репрессии ему избежать не удалось. Раскольников сбежал заграницу, откуда и отправил знаменитое письмо Иосифу Виссарионовичу. Началось оно так: «Сталин, Вы объявили меня «вне закона». Этим актом Вы уравняли меня в правах — точнее, в бесправии, — со всеми советскими гражданами, которые под Вашим владычеством живут вне закона».

Герой революции
Николай Владимирович Скрицкий в книге «Самые знаменитые флотоводцы России» писал: «Так получилось, что отдаленный потомок лейтенанта Д.С. Ильина, героя Чесменского сражения, Ф.Ф. Ильин (Раскольников) через столетия оказался во главе флотилии, которая добилась одной из первых побед Советского флота. Его отец, Федор Александрович Петров, состоял протодиаконом Сергиевского всей артиллерии собора и из-за оговора покончил с собой, когда мальчику было 15 лет. Мать, дочь генерал-майора, происходила из рода, восходившего к князю Дмитрию Андреевичу Галичскому, по ее линии предки Ильина были военными. Она отдала Федора Раскольникова осенью 1900 года в приют принца Ольденбургского, имевшего права реального училища».
Так и есть. По официальным данным, Федор Раскольников являлся внебрачным сыном протодиакона Федора Петрова и дочери генерал-майора Антонины Васильевны Ильиной. Родился он в 1892 году. После смерти отца, мать определила сына в приют. Произошло это в 1900 году. А спустя девять лет Федор Раскольников поступил Политехнический институт в Санкт-Петербурге. Известно, что к большевикам он примкнул в конце 1910 года. При этом Раскольников заявлял, что вместе с Вячеславом Михайловичем Молотовым проводил работу в «большевистской фракции Политехнического института».

В 1912 году Федор Раскольников попробовал себя на журналистском поприще. И в течение пары лет он являлся сотрудником газет «Звезда» и «Правда». Но его творческий путь оборвала Первая мировая война. Отправляться на фронт он не горел желанием. Свою позицию Раскольников объяснял тем, что кровопролитие идет в разрез с его убеждениями. И чтобы избежать участия в боевых действиях, Раскольников стал слушателем отдельных гардемаринских классов (гардемарин — звание унтер-офицеров в Русском императорском флоте, которое существовало с 1716 года вплоть до 1917). Как раз в 1917 году Федор Федорович их и окончил.
И если Первая мировая война все-таки прошла мимо него, то февральская революция открыла перед молодым человеком большие возможности и перспективы. Он сумел получить должность председателя Кронштадтского совета. Но вскоре (после июльского кризиса) Раскольникова арестовали и определили в «Кресты». Правда, там он надолго не задержался и вышел на свободу в октябре все того же 1917 года.
Закружил Раскольникова и водоворот октябрьской революции. Федор Федорович отметился в подавлении знаменитого выступления Керенского-Краснова на Петроград. После этого принимал участие в сражениях в Москве. Когда страсти немного улеглись, Раскольникова избрали в Учредительное собрание. И на заседании в январе 1918 года Федор Федорович зачитал декларацию, в которой говорилось, что большевистская фракция уходит. Уже весной его назначили заместителем Льва Давидовича Троцкого — наркомвоенмора (Народный комиссариат обороны СССР по морским делам). Именно Раскольников, исполняя приказ Совета народных комиссаров, утопил Черноморский флот в июне 1918 года. А уже в следующем месяце Федор Федорович стал членом Революционного Военного Совета Восточного фронта. И спустя месяц получил ответственную должность — стал командующим Волжской военной флотилии.
Раскольников отметился участием в захвате Казани, который произошел в сентябре 1918 года. А затем его флотилия отправилась в поход по Каме.
Во время похода флотилия под руководством Федора Федоровича наткнулась на так называемую «баржу смерти» в селе Гольян. Матросам Раскольникова удалось спасти более четырех сотен людей, которые должны были погибнуть вместе с судном.
Вскоре Раскольникова ждало новое назначение — он стал членом Революционного Военного Совета Республики. Произошло это осенью 1918 года. А в декабре Федор Федорович оказался в плену в британских моряков. Произошло это событие во время похода советских миноносцев «Спартак» и «Автроил» на Таллин. Та операция завершилась бесславно. Оба судна вместе с экипажами были захвачены в плен. Людей переправили в лондонскую тюрьму Брикстон.
Но за иностранной решеткой Раскольников пробыл недолго. Уже в конце мая 1919 года СССР и Британия совершили обмен заключенными, в их число счастливчиков вошел и Федор Федорович. Произошло данное событие в поселке Белоостров, что под Петроградом. Плен никоим образом не отразился на карьере Раскольникова. Более того, в июне ему доверили пост командующего Астрахано-Каспийской флотилией. Вскоре он встал во главе Волжско-Каспийской военной флотилии. В 1919 году Раскольников участвовал в обороне Царицына, а через год — в высадке в иранском порту Энзели. Смысл операции заключался в том, что было необходимо вернуть украденные белогвардейцами судна каспийского флота. Поскольку все прошло гладко, Раскольников удостоился двух орденов Красного Знамени.

Отметился Федор Федорович и как командующий Балтийским флотом. Председатель Кронштадтского отдела Балтфлота Ассар вспоминал: «Матросов Раскольников считал людьми второго сорта. Моряки голодали, а командующий Балтфлотом с женой жили в роскошном особняке, держали прислугу, ели деликатесы и ни в чем себе не отказывали».
Но на этой должности Федор Федорович находился недолго. В 1921 году его сделали полномочным представителем РСФСР (затем — СССР) в Афганистане. В начале тридцатых годов он занимал аналогичную должность в Эстонии, затем — в Дании. А в 1934 году отправился в Болгарию. Но в апреле 1938 года по его карьере проехал каток репрессий.
Наркомат иностранных дел Советского Союза внезапно вызвал Раскольникова вместе с семьей. Они покинули Софию и направились в СССР. Поскольку пришлось делать пересадку в Берлине, у Федора Федоровича оказалось немного свободного времени. Наверное, он уже догадывался, для чего его вызвали. Опасения подтвердила одна из немецких газет, которую Раскольников приобрел на вокзале. Из нее он узнал о своем смещении с должности полпреда в Болгарии. Опасения подтвердились. Стало очевидно, что Федора Федоровича ждет печальная участь многих других видных деятелей — арест и последующий расстрел. И тогда он решился на бегство. И вместо СССР вместе с семьей направился во Францию. Но сразу об этом не сообщил. Раскольников решил выиграть немного времени, объясняя в письмах причины своей задержки «формальностью».
В Париже Раскольников даже встретился с послом Советского Союза во Франции Яковом Сурицем. Дипломат заявил бывшему коллеге, что вызов — чистая формальность и у руководства страны к нему претензий нет. Власть разве что настораживает «самовольное пребывание за границей». Нужно как можно быстрее вернуться на родину, чтобы устранить это недоразумение. Но Раскольников, конечно, не поверил Сурицу.
«Враг народа»
Но и на родине Раскольникову тоже не поверили. И в июле 1939 года Верховный Суд СССР объявил Раскольникова вне закона. А это значило, что его ждал только расстрел. Это постановление «Об объявлении вне закона должностных лиц — граждан СССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в СССР» было принято еще в ноябре 1929 года.
Раскольников прекрасно понимал свое положение. Но отступать было поздно. Сталин бы его никогда не простил. Поэтому в конце июля в парижской русской эмигрантской газете «Последние новости» он опубликовал письмо под названием «Как меня сделали «врагом народа»». Также Федор Федорович начал работу над своим легендарным «Открытым письмом Сталину», где в мельчайших подробностях описал все ужасы, творящиеся в Советском Союзе. Работа была закончена в середине августа, но опубликовать его Раскольников не успел. Его подкосила новость о заключении между СССР и Германией Договора о ненападении, известного как «Пакт Молотова-Риббентропа». Федор Федорович находился в Ницце и об этом узнал из местных газет. Поскольку он являлся сторонником союза с Францией и Англией, новость произвела на него сильнейшее впечатление и буквально сломала. Раскольников считал, что Германии верить нельзя, поскольку Гитлер мог нанести удар в самый неожиданный момент.
Когда он узнал о Договоре, впал в так называемый реактивный психоз. И жене пришлось вызывать медиков. Раскольникова определили в психиатрическую клинику и… 12 сентября того же года его не стало. До сих пор так и неизвестно, что произошло с Федором Федоровичем. Все имеющиеся версии сильно отличаются друг от друга. При этом ни одна из них не имеет стопроцентного подтверждения.
Нина Берберова в книге «Железная женщина» (биография, вышедшая в Нью-Йорке в 1981 году) написала, что Раскольников окончательно сошел с ума в психиатрической клинике. И во время резкого обострения выбросился из окна своей палаты, находящейся на пятом этаже. Спасти бывшего полпреда СССР, конечно, не удалось. Но версия вызывает много вопросов, поскольку сама Берберова ничего этого не видела. Ее в тот момент не было рядом с Федором Федоровичем. Да и ее версия не имеет хоть какого-либо документального подтверждения. Так что, вполне вероятно, что Нина Николаевна и приукрасила гибель Раскольникова.
Вдова Федора Федоровича, Муза Васильевна Раскольникова-Канивез, утверждала, что ее муж скончался не в результате самоубийства, а из-за острой пневмонии. Мол, он подхватил ее, пока находился в психиатрической клинике, а врачи и не пытались ему помочь.
Есть и третья версия, наверное, самая популярная. Публицист Рой Александрович Медведев выдвинул теорию, что Раскольников на самом деле погиб от рук агентов НКВД. Но, как и остальные версии, эта не имеет под собой хоть какой-то доказательной базы. Нет ни одного документа, подтверждающего целенаправленную ликвидацию Раскольникова. Кроме того, по официальной версии, специальный отдел НКВД, который занимался устранением «врагов народа» за границей, к тому моменту был уже расформирован. Но после развала СССР, как известно, стало модным гоняться за призраками и на всем видеть отпечатки рук чекистов.
* * *
Что касается письма Сталину, то оно было опубликовано в сентябре 1939 года в эмигрантской газете «Новая Россия». Самого Раскольникова к этому моменту, как было сказано выше, в живых уже не было. В своем послании Федор Федорович, что называется, катком прошелся по всем видимым и скрытым проблемам СССР. Ну а главным злодеем стал, конечно, Иосиф Виссарионович. По большому счету, Раскольников сказал ему все, что боялись сказать другие. Оно и понятно, в Ницце это было сделать все-таки проще.
В письме Раскольников жестко критиковал всю систему власти, которая находилась в подчинении Сталина: «Со своей стороны отвечаю полной взаимностью: возвращаю Вам входной билет в построенное Вами «царство социализма» и порываю с Вашим режимом. Ваш «социализм», при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далек от истинного социализма, как произвол Вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата. Вам не поможет, если награжденный орденом уважаемый революционер-народоволец Н.А.Морозов подтвердит, что именно за такой «социализм» он провел 20 лет своей жизни под сводами Шлиссельбургской крепости».
Не обошел вниманием Раскольников и репрессии: «С помощью грязных подлогов Вы инсценировали судебные процессы, превосходящие вздорностью обвинения знакомые Вам по семинарским учебникам средневековые процессы ведьм. Вы сами знаете, что Пятаков не летал в Осло, что Максим Горький умер естественной смертью и Троцкий не сбрасывал поезда под откос. Зная, что все ложь, вы поощряете своих клевретов… Как Вам известно, я никогда не был троцкистом. Напротив, я идейно боролся со всеми оппозициями в печати и на широких собраниях. И сейчас я не согласен с политической позицией Троцкого, с его программой и тактикой. Принципиально расходясь с Троцким, я считаю его честным революционером. Я не верю и никогда не поверю в его сговор с Гитлером и Гессом…»

В письме Федор Федорович назвал Сталина «клятвопреступником», поскольку он считал, что Иосиф Виссарионович нарушил завещание Ленина. Вспомнил о соратниках Владимира Ильича, которых расстреляли: «Вы оболгали, обесчестили и расстреляли многолетних соратников Ленина: Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и др., невиновность которых Вам была хорошо известна. Перед смертью Вы заставили их каяться в преступлениях, которых они никогда не совершали, и мазать себя грязью с ног до головы.
А где герои Октябрьской революции? Где Бубнов? Где Крыленко? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко? Вы арестовали их, Сталин. Где старая гвардия? Ее нет в живых. Вы расстреляли ее, Сталин. Вы растлили и загадили души Ваших соратников. Вы заставили идущих за Вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей. В лживой истории партии, написанной под Вашим руководством. Вы обокрали мертвых, убитых и опозоренных Вами людей и присвоили себе их подвиги и заслуги. Вы уничтожили партию Ленина, а на ее костях построили новую «партию Ленина — Сталина», которая служит удачным прикрытием Вашего единовластия».

Конечно, не мог он пройти и мимо чистки военных, обвинив Сталина в сфабрикованности «дела Тухачевского». Не оставил без внимания Раскольников и жесткую цензуру в творчестве: «Вы зажали искусство в тиски, от которых оно задыхается, чахнет и вымирает. Неистовость запуганной Вами цензуры и понятная робость редакторов, за все отвечающих своей головой, привели к окостенению и параличу советской литературы. Писатель не может печататься, драматург не может ставить пьесы на сцене театра, критик не может высказать свое личное мнение, не отмеченное казенным штампом. Вы душите советское искусство, требуя от него придворного лизоблюдства, но оно предпочитает молчать, чтобы не петь Вам «осанну». Вы насаждаете псевдоискусство, которое с надоедливым однообразием воспевает Вашу пресловутую, набившую оскомину «гениальность». Бездарные графоманы славословят Вас, как полубога, «рожденного от Луны и Солнца», а Вы, как восточный деспот, наслаждаетесь фимиамом грубой лести.
Вы беспощадно истребляете талантливых, но лично Вам неугодных русских писателей. Где Борис Пильняк? Где Сергей Третьяков? Где Александр Аросев? Где Михаил Кольцов? Где Тарасов-Родионов? Где Галина Серебрякова, виновная в том, что была женой Сокольникова? Вы арестовали их, Сталин».
Раскритиковал Раскольников Сталина и за внутреннюю, но и внешнюю политику: «В грозный час военной опасности, когда острие фашизма направлено против Советского Союза, когда борьба за Данциг и война в Китае – лишь подготовка плацдарма для будущей интервенции против СССР, когда главный объект германо-японской агрессии – наша Родина, когда единственная возможность предотвращения войны – открытое вступление Союза Советов в Международный блок демократических государств, скорейшее заключение военного и политического союза с Англией и Францией, Вы колеблетесь, выжидаете и качаетесь, как маятник между двумя «осями». Во всех расчетах Вашей внешней и внутренней политики вы исходите не из любви к Родине, которая Вам чужда, а из животного страха потерять личную власть. Ваша беспринципная диктатура, как гнилая, лежит поперек дороги нашей страны».
В конце своего письма Раскольников предрек Сталину скамью подсудимых, которая ждет его «как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов».
* * *
То послание невозвращенца не вызвало серьезного резонанса после публикации. Оно и понятно, в Европе на тот момент и своих проблем хватало. Мало кому была интересна исповедь невозвращенца. Такой же незаметной она осталась и в Советском Союзе. Неизвестно, знал ли о нем Сталин. И даже если знал, не отреагировал. Иосиф Виссарионович понимал, что бессмысленно заострять внимание на невозвращенце.
В 1963 году Федора Федоровича реабилитировали. Его письмо стало достоянием общественности лишь в восьмидесятых годах. Народ активно его пообсуждал. Одни ужасались ситуацией в стране, другие же считали, что Раскольников был сильно обижен, поэтому написал душещипательную «сказку». Но вскоре граждане СССР переключились на текущие проблемы. Какая разница, что происходило тогда, если сейчас грядет пугающая и непонятная перестройка?

Преступление и наказание Федора Раскольникова

Один из них — человек с «достоевской» партийной кличкой, для которого революция стала и преступлением, и наказанием.

Гардемарин, вперед!

Родившийся в 1892 году, Федор Ильин начал жизнь с острым чувством обиды. Он мог вписаться в столичную элиту: отец был популярным в Петербурге священнослужителем, мать — генеральской дочкой. Но в силу условностей они не могли вступить в брак, поэтому Федор и его младший брат Александр жили с клеймом незаконнорожденных.

Боясь увольнения, протодьякон Федор Петров навещал семью тайком, его невенчанной супруге Антонине пришлось целыми днями работать в лавке, а детей — отдать в приют. Когда Федор-младший заканчивал школу, его отец, обвиненный в изнасиловании служанки, наложил на себя руки; кстати, дед и дядя будущего героя революции тоже покончили с собой из-за женщин. От «свинцовых мерзостей жизни» подросток прятался в книги, отождествляя себя с их героями — жертвами несправедливости, мстящими судьбе и своим обидчикам.

В 17 лет он поступил в Политехнический институт, где студент Скрябин (будущий политический деятель В.М.Молотов) вовлек его в большевистскую ячейку. После статей в партийной прессе Федор был арестован и приговорен к ссылке, но мать, подняв «генеральские» связи, сумела оставить его в столице на лечение. Брат Александр, тоже большевик, был исключен из гимназии и уехал учиться в Швейцарию, за что и получил псевдоним Ильин-Женевский. Федор в новых статьях в «Правду» тоже взял псевдоним в честь одного из любимых героев — Родиона Раскольникова.

От Первой мировой войны юноша, согласно партийной линии, уклонился, поступив в школу гардемаринов. На учебном судне отправился в Японию, провел в плаваниях полтора года. Февральские события застали недоучившегося мичмана врасплох, как и царскую власть, до последнего уверенную, что народ ей предан.

Для Федора, скучавшего в холодных гардемаринских классах, революция стала праздником.

Кронштадт, «Кресты», Троцкий

Позже в книге «Кронштадт и Питер в 1917 году» он писал: «С радостным чувством покидал я затхлые казармы, чтобы присоединиться к восставшему народу». 28 февраля Раскольников отправился в Таврический дворец, где заседали одновременно Временный комитет Думы и Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Там царил радостный беспорядок, и никто не реагировал на слухи, что к городу подходят крупные силы монархически настроенных войск.

Раскольников решил, что защитить революцию могут только большевики, и отправился на Кронверкский проспект, где заседали немногие уцелевшие после арестов партийцы. Но там он увидел тот же хаос: «правые» поддерживали Думу, «левые» во главе с Подвойским требовали продолжения революции. 2 марта, в день отречения царя, на первом заседании Петроградского комитета (Пека, как тогда говорили) Федор решительно поддержал левых.

17 марта большевики направляют Раскольникова в Кронштадт редактировать партийную газету «Голос правды» — товарищи помнили про его литературные способности. Не понаслышке зная морскую жизнь, Федор быстро стал для моряков своим, а заодно подружился с лидером местных большевиков Семеном (Симой) Рошалем. Да так крепко, что их порой считали одним человеком по фамилии Раскольников-Рошаль — вплоть до гибели 23-летнего Семена от рук белых. Став фактически хозяевами Кронштадта, Рошаль и Раскольников не без успеха пытались перетянуть на свою сторону моряков Гельсингфорса и Ревеля — главных баз Балтфлота.

А случай помериться силами с властью настал в июле, когда матросов-анархистов выгнали из захваченного ими особняка. Большевики решили заступиться за «обиженных» и устроили в центре Кронштадта многолюдную демонстрацию, куда Раскольников привел 10 тысяч матросов с оружием. Но сторонников правительства оказалось больше: после беспорядочной стрельбы демонстранты разошлись, а на другой день начались аресты.

Федора вместе с Рошалем посадили в «Кресты», где оказался и Троцкий. Раскольников стал его горячим поклонником, что позже стоило ему карьеры, а в конечном счете и жизни.

Залпы по казакам

После корниловского мятежа Временное правительство попыталось помириться с большевиками и выпустило их из тюрем. 11 октября освобожденный Раскольников отправился из «Крестов» в комитет партии, находившийся тогда в Смольном. Там он узнал, что большевики создали Военно-революционный комитет — формально для защиты от уже арестованного Корнилова, а фактически для взятия власти. На бумаге им руководил левый эсер Лазимир, на деле — твердые ленинцы Подвойский, Антонов-Овсеенко и «адъютант» Троцкого Лашевич.

Раскольникова они отправили на запад — в Новгород и Лугу, чтобы привлечь на свою сторону местные гарнизоны. Выступая с речью в лужском цирке, Федор простудился и слег в постель. А 26 октября его разбудило известие: ночью рабочие и кронштадтские матросы — без него! — взяли Зимний и арестовали Временное правительство.

Забыв про болезнь, Федор примчался днем 26 октября во взбудораженный Смольный. К этому моменту Керенский, покинувший город, убедил командира казачьей дивизии Краснова двинуться на Петроград. Казаки без боя заняли Гатчину, Царское Село. Именно Раскольников в этот критический момент спас новорожденный большевистский режим — по его просьбе корабли из Гельсингфорса и Кронштадта подошли к Питеру, а снятые с них орудия установили на Пулковских высотах.

Пары выстрелов хватило, чтобы казаки, не горевшие желанием воевать, запросили мира. Краснов был помилован и уехал на Дон продолжать борьбу. А отличившегося Раскольникова большевики назначили заместителем наркома морских сил и дали новое важное поручение. Открывшееся в Таврическом дворце Учредительное собрание грозило отстранить большевиков от власти. В зале заседаний Раскольников объявил об уходе большевистской делегации, а потом приказал Железнякову очистить зал.

Так «вопрос о власти» в России был решен на ближайшие семь десятилетий.

Эмиссар Ленина

Имя Раскольникова давно ушло в тень его знаменитых соратников. Но в годы, когда решалась судьба новой власти, он был на острие главных событий. Именно его летом 1918 года Ленин отправил в Новороссийск с поручением затопить Черноморский флот, чтобы его не захватили немцы или силы Антанты. Выполнив эту миссию, мичман незамедлительно отправился на Волгу — здесь была угроза прорыва восставших чехословаков. Раскольников возглавил водную флотилию, и она помогла Красной армии освободить Казань. А потом принял участие в подавлении восстания ижевских рабочих, следом с двумя миноносцами отправился устанавливать советскую власть в Таллине…

Правда, по пути Раскольникова вместе с кораблями захватили англичане; полгода он просидел на положении военнопленного в лондонской тюрьме, но был по приказу Ленина обменян на захваченных большевиками британских офицеров…

Стремительный карьерный рост мичмана по исторической иронии судьбы прервался в том же Кронштадте. Раскольникова назначили командовать Балтийским флотом, доведенным до жалкого состояния: без материальной базы, без опытных командиров и матросов, сгинувших на войне. Их место заняли недавние крестьяне, недовольные большевистской продразверсткой. Результатом стало восстание в Кронштадте, в котором участвовали и многие старые знакомые Раскольникова.

Комфлота лично шел в атаку на крепость с винтовкой в руках — но все-таки «загремел» с должности. Его, боевого моряка, унизительно перебросили на дипломатическую работу, да к тому же в дикий Афганистан. С ним отправилась жена — питерская поэтесса Лариса Рейснер, тоже успевшая повоевать на Гражданской. Но из афганской глуши она быстро сбежала, ушла к видному большевику Радеку. Раскольников утешился новой женитьбой на девушке с экзотическим именем Муза…

«Открытое письмо Сталину»

Он возглавлял журнал «Молодая гвардия» и издательство «Московский рабочий», писал пьесы и воспоминания о революции. Потом снова был брошен на дипработу — посол в Эстонии, Дании, Болгарии. Его товарищи по революции один за другим исчезали, его кумир Троцкий давно стал «врагом народа».

По пути в Москву он прочитал в газете, что «врагом» объявили и его — и в тот же день бежал, заметая следы.

В сентябре 1939 года Федор Раскольников умер в клинике в Ницце: по уверению жены, от пневмонии, по мнению многих, от рук советских агентов. Уже после смерти в эмигрантской прессе появилось его «Открытое письмо Сталину», которое в СССР напечатали только в годы перестройки.

Забытые герои двух революций

Николай Ильич ПОДВОЙСКИЙ (1880 — 1948)

Выходец из рода украинских священников, ветеран большевистской партии. В феврале 1917го захватил дворец Кшесинской и сделал его партийным штабом, в октябре был зампредседателя ВРК, одним из организаторов штурма Зимнего дворца. Стал первым наркомом по военным делам, вскоре уступив этот пост Троцкому. Придумал эмблему Красной армии — пятиконечную звезду. В Гражданскую войну не проявил себя и был оттеснен на второстепенные должности. Незаметность и пристрастие к спиртному помогли ему избежать репрессий.

Михаил Михайлович ЛАШЕВИЧ (1884 — 1928)

Сын одесского купца, большевик, участник революций 1905 и 1917 годов. В мае 1917го стал секретарем Петросовета и лидером его большевистской фракции. Как член ВРК, в ночь на 25 октября командовал захватом почты, телеграфа, мостов. Во время Гражданской войны — командующий нескольких армий, позже — замнаркома по военным и морским делам. За близость к Троцкому снят со всех постов и отправлен с дипмиссией в Харбин, где погиб при загадочных обстоятельствах.

Георгий Иванович БЛАГОНРАВОВ (1894 — 1938)

Дворянин, прапорщик тыловой части, ставший в марте 1917го большевиком, а в октябре — комиссаром Петропавловской крепости. Обстреливал из орудий Зимний дворец, после победы восстания был комиссаром по охране Петрограда. С 1918 года работал в ВЧК, организовывал работу железных дорог. Расстрелян в годы «Большого террора».

Юрий Владимирович ЛОМОНОСОВ (1876 — 1952)

Инженер-железнодорожник из дворян, дальний родственник М.В. Ломоносова. Входил в руководство Министерства путей сообщения. Будучи убежденным противником монархии, принял участие в подготовке Февральской революции. Вместе с комиссаром Думы Бубликовым поставил под контроль новой власти железные дороги. Летом 1917го уехал в США для закупки паровозов, при большевиках вернулся в Россию, где с согласия Ленина предпринял ряд авантюрных хозяйственных проектов. После их провала бежал в Англию.

Александр Яковлевич АРОСЕВ (1890 — 1938)

Сын портного, большевик, талантливый литератор. В октябре 1917-го командовал отрядами красногвардейцев во время Московского восстания, приказал расстреливать Кремль из орудий. Позже работал в ВЧК, был советским полпредом в ряде стран Европы. Погиб в годы «Большого террора». Отец актрис Елены и Ольги Аросевых.

Анатолий Григорьевич ЖЕЛЕЗНЯКОВ (1895 — 1919)

Матрос-анархист, во время Первой мировой войны дезертировал с флота, осенью 1917-го во главе отряда балтийцев участвовал в восстаниях в Петрограде, Москве, Харькове. Его бойцы, имевшие славу убийц и грабителей, в январе 1918го разогнали Учредительное собрание. Вскоре отряд был разоружен за бандитизм, а Железнякова отправили на фронт, где он, командуя бронепоездом, был смертельно ранен в бою с белыми. «Матрос-партизан Железняк» стал фольклорным персонажем, героем известной песни.