Астафьев про войну

Ви́ктор Петро́вич Аста́фьев (1 мая 1924, Овсянка, близ Красноярска — 29 ноября 2001, Красноярск) — советский и российский писатель в жанре военной прозы. Герой Социалистического Труда (1989). Лауреат двух Государственных премий СССР (1978, 1991).Виктор Астафьев родился 1 мая 1924 года в селе Овсянка (ныне Красноярский край) в семье Лидии Ильиничны Потылициной и Петра Павловича Астафьева. Он был третьим ребёнком в семье, однако две его старшие сестры умерли в младенчестве. Через несколько лет после рождения сына Пётр Астафьев попадает в тюрьму с формулировкой «вредительство». В 1931 г. во время очередной поездки Лидии Ильиничны к мужу, лодка, в которой среди прочих плыла она, перевернулась. Лидия Ильинична, упав в воду, зацепилась косой за сплавную бону и утонула. Её тело нашли лишь через несколько дней. Виктору тогда было семь лет. После смерти матери Виктор жил у её родителей — Екатерины Петровны и Ильи Евграфовича Потылициных. О детстве, проведённом с бабушкой Катериной Петровной и оставившим в душе писателя светлые воспоминания, Виктор Астафьев рассказал в первой части автобиографии «Последний поклон».

Выйдя из заключения, отец будущего писателя женился во второй раз. Решив податься за «северной дикой деньгой», Пётр Астафьев с женой и двумя сыновьями — Виктором и новорождённым Николаем — отправляется в Игарку, куда выслали раскулаченную семью его отца — Павла Астафьева. Летом следующего года отец Виктора заключил договор с игарским рыбзаводом и взял сына на промысловую рыбалку в местечко между посёлками Карасино и Полоем. После окончания путины, возвратившись в Игарку, Пётр Астафьев попал в больницу. Брошенный мачехой и родными, Виктор оказался на улице. Несколько месяцев он жил в заброшенном здании парикмахерской, однако после серьёзного инцидента в школе получил направление в детский дом.

В 1942 году ушёл добровольцем на фронт. Военному делу обучался в школе пехоты в Новосибирске. Весной 1943 года был направлен в действующую армию. Был шофёром, артразведчиком, связистом. До конца войны Виктор Астафьев оставался простым солдатом.

В 1943 году был награждён медалью «За отвагу», за то что :

В бою 20.10.1943 г. красноармеец Астафьев В.П. четыре раза исправлял телефонную связь с передовым НП. При выполнении задачи, от близкого разрыва бомбы, был засыпан землёй. Горя ненавистью к врагу, тов. Астафьев продолжал выполнять задачу и под артиллерийско-миномётным огнём, собрал обрывки кабеля и вновь восстановил телефонную связь, обеспечив бесперебойную связь с пехотой и её поддержку артиллерийским огнём.

После демобилизации в 1945 году уехал на Урал, в город Чусовой, Молотовская область (ныне Пермский край); работал слесарем, подсобным рабочим, учителем, дежурным по вокзалу, кладовщиком. В том же году женился на Марии Семёновне Корякиной; у них было трое детей: дочери Лидия (родилась и умерла в 1947 году) и Ирина (1948—1987) и сын Андрей (род. в 1950 году).

С 1951 года работал в редакции газеты «Чусовской рабочий», где впервые опубликовал свой рассказ («Гражданский человек»). Писал репортажи, статьи, рассказы. Первая его книга «До будущей весны» вышла в Молотове в 1953 году.

В 1958 году Астафьев был принят в Союз писателей СССР. В 1959—1961 годах учился на Высших литературных курсах в Москве.

В 1962 году Астафьев переехал в Пермь, в 1969 году в Вологду, а в 1980 году уехал на родину — в Красноярск.

С 1989 года по 1991 год Астафьев был народным депутатом СССР.

В 1993 году подписал «Письмо 42-х».

Скончался 29 ноября 2001 года в Красноярске. Похоронен в Овсянке.

Заслуги

Награды

  • Герой Социалистического Труда (Указ Президиума Верховного Совета СССР от 21 августа 1989, орден Ленина и медаль «Серп и Молот») — за большие заслуги в развитии советской литературы и плодотворную общественную деятельность
  • орден «За заслуги перед Отечеством» II степени (28 апреля 1999) — за выдающийся вклад в развитие отечественной литературы
  • орден Дружбы Народов (25 апреля 1994) — за большой вклад в развитие отечественной литературы, укрепление межнациональных культурных связей и плодотворную общественную деятельность
  • ордена Трудового Красного Знамени (1971, 1974, 1984)
  • орден Дружбы народов (1981) — к юбилею Союза писателей СССР
  • орден Отечественной войны I степени (1985)
  • орден Красной Звезды
  • медаль «За отвагу» (1943)
  • медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»

Премии

  • Государственная премия СССР (1978) — за повесть «Царь-рыба» (1976)
  • Государственная премия СССР (1991) — за роман «Зрячий посох» (1988)
  • Государственная премия РСФСР имени М. Горького (1975) — за повести «Перевал» (1959), «Кража» (1966), «Последний поклон» (1968), «Пастух и пастушка» (1971)
  • Государственная премия Российской Федерации (1995) — за роман «Прокляты и убиты»
  • Государственная премия Российской Федерации (2003 — посмертно)
  • Пушкинская премия фонда Альфреда Тепфера (ФРГ; 1997)
  • премия «Триумф»

Творчество

Важнейшие темы творчества Астафьева — военная и деревенская. Одним из первых его произведений было написанное в школе сочинение, в будущем превращённое писателем в рассказ «Васюткино озеро». Первые рассказы автора были опубликованы в журнале «Смена». Большинство рассказов, написанных им для детей, вошло в сборник «Последний поклон».

Стиль повествования Астафьева передаёт взгляд на войну простого солдата или младшего офицера. В своих произведениях он создал литературный образ простого рабочего войны — обезличенного ваньки-взводного, — на котором держится вся армия и на которого в итоге «вешают всех собак» и списывают все грехи, которого обходят награды, зато в обилии достаются наказания. Этот наполовину автобиографичный, наполовину собирательный образ фронтовика-окопника, живущего одной жизнью со своими боевыми товарищами и привыкшего спокойно смотреть в глаза смерти, Астафьев во многом списал с самого себя и со своих фронтовых друзей, противопоставив его тыловикам-приживальщикам, которые в больших количествах обитали на протяжении всей войны в сравнительно безопасной прифронтовой зоне и к которым писатель до конца дней испытывал глубочайшее презрение.

Книги Астафьева, за их живой литературный язык и реалистичное изображение военного быта, были чрезвычайно популярны в СССР и за рубежом, в связи с чем, они были переведены на многие языки мира и издавались многомиллионными тиражами.

Виктор Петрович Астафьев

День Победы

(Из повести «Так хочется жить»)

Я подумал сперва, что на нас напали и что у меня всего пять патронов и чем я буду отбиваться?..

Конечно же, не сразу, но почти все понял и поднялся с брюха и какое-то время стоял, ничего не соображая, и только видел трассирующие струи в небе, яркие разрывы, скрестившиеся лучи прожекторов, и до меня донесло крики, и сердце мое поднималось все выше, выше, и стучало все чаще, громче — вот-вот разорвется и тогда, как во сне, не слыша своего топота, я побежал к казарме и, как во сне, казалось мне — я не бегу, а медленно-медленно переставляю ноги. Но я достиг дверей казармы, вогнал в канал ствола патрон, и мой победный выстрел щелкнул неслышно в гуле и грохоте, но искорка его слилась с победными, яркими огнями, и маленький звук дополнил эемной гул, содрогнувшееся а последний раз от военных выстрелов небо приняло и мой победный салют!

Как я выпалил остальные четыре патрона — и не помню.

Народ сыпанул из казармы, кто в чем, кто куда. Мимо мелькнула было фигура в тельняшке, но я перенял ее, бросился на шею человеку и кричал, кричал:

— Женька! Женька, ебит твою мать! Женька! Женька! Победа! Победа, блядь! Победа! — по липу и шее катились слезы. У Женьки начались конвульсии, и я почему-то начал бить его кулаком по лбу, изо всей силы. И не знаю, этот ли новаторский медицинский прием, минуты ли высшего подъема предотвратили припадок, и Женька сказал:

— Пойдем искать старшину! Пр-рикончим его!

— Пай-йдем! — согласился я, — прикончим!

— Он же ж падла, подумал — бандеровцы, выскочил из каптерки и под нары…

Я думал, Женька врет от возбуждения, но старшина в самом деле оказался под нарами. Женька вынул его оттуда, упирающегося, трясущегося, с полоумно оловянившимися глазами, подтянул на нем кальсоны и пощупал сзади.

— Обосрался? — спросил я.

— Не-э, не успел, обоссался только! — под хохот и плач солдатни заявил Женька, и мы, бросив старшину, прихватив по пути Мишу, горько и безутешно плачущего в углу, за пирамидой с деревянными макетами винтовок, ринулись во двор, где такие же, обалдевшие от радости люди бегали, кричали, обнимались, целовались и хотели, но не могли придумать, что бы еще сделать такое, чтоб высказать, выразить, выреветь то, что разрывало сердце, переполняло грудь, плескалось волнами, пластало людей долгожданной радостью, долгожданным счастьем.

Пока шумел, кричал и волновался народ, наступило утро, рассвело, но никак и никого не могли собрать на построение и на завтрак. Шли кто как, кто когда, но в унылой столовке, за унылыми длинными столами, сколоченными из двух неоструганных плах, с дощатыми и тоже нестругаными сиденьями, за половником жидкого картофельного пюре, проткнутого в середине — для масла, которое отчего-то везде и всюду забывали плеснуть или плескали столько, что его и не видно было, или вместо масла пенился белый харчок, победное, праздничное настроение поутихло. Попили жидкого, жестяными тазами отдающего чая, съели хлеб со щепоткой сахару и попробовали снова выплеснуться в праздничный, заказарменный мир, но ворота и все выходы из расположения полка снова были заперты, удвоены возле них караулы, и только ползающие по крышам казарм солдаты, устанавливающие наверху красные флаги и свеженаписанные плакаты, да громко ревевший у танкистов-соседей динамик — и напоминали, что ничего нам не приснилось, Победа на самом деле пришла!

Сразу же после завтрака меня пригласили к дежурному по части и без лишних слов препроводили на гауптвахту «за нарушение уставного порядка и оскорбление старшего по званию».

— Вы мене ще помянете! Ще помянете! — грозил мне пальцем Гайворенко-Пивоваренко. — Пр-рыкончим! Поки вы мэнэ прикончите, я вас сгныю у арестанской комори.

Гауптвахта располагалась рядом с прачечной. В подвальном помещении с низким потолком было сыро и полутемно. Нары почти касались каменного пола, скрывшегося под многодавним, притоптанным слоем грязи; продолговатое окно было так мутно и так грязно, что сколь я его ни тер, видимости не добавилось. Тогда я оторвал доску от нар и вышиб стекло — до меня донесло музыку, говор, смех, и, вытащив осколки стекла из квадратика рамы, я глядел на мимоидущие ноги, на вниз опускающуюся, запруженную народом и красными флагами и цветами улицу. По случаю праздника гауптвахта была пуста, сделалась для меня одиночкой. Я поплакал, лежа на нарах, потом поспал, потом проснулся с чувством необлегченной обиды и заставил себя вспомнить о том, где и как я встретил начало войны?

Я снова поплакал и снова уснул.

Вдруг засов загремел, как в кинокартине, где возмущенный и разъяренный пролетариат освобождает любимых большевиков, как в кино же, лязгнуло железо, распахнулась дверь, и, как в патриотическом кино же, яростный раздался возглас революционного моряка:

— Выходи!

В дверях стоял всамделишный пьяный и взбешенный моряк — Женька, сжимающий в кулаке гранату-лимонку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась замком. За ним маячил еще кто-то и еще кто-то.

В отдалении, за спинами бойцов ныл постовой:

— Ну мне ж попадет, ребята! Ну зачем же вы замок сорвали? Ну, меня ж посадют…

Женька никого не слушал и никому не подчинялся. Он презрительно бросил замок в угол подвала, приблизился ко мне, вынул из-за пазухи недопитую бутылку, выковырял из одного кармана мятую кружку, из другого луковицу, еще похлопал себя по всем карманам и более ничего не нашел. Он налил мне полкружки зелья и сказал:

— Для начала маленько, а то худо будет, — и возгласил, мотая бутылкой перед столпившимся в дверях народом: — За Великую Победу! За нашу славную Победу! Ур-ра-а! — и припал к горлу бутылки, глотнул и сунул ее в народ. А я тяпнул из кружки жидкой, противной жидкости и задохнулся, прижав ко рту рукав гимнастерки.

— Эй, ты, попка! Отдай человеку обмотки и ремень! — скомандовал постовому Жорка.

— Да оне же у старшины. Мне же попадет! Вы чё делаете, бляди!? Это ж нападение… Трибунал же мне и вам.

— Молчи! Выпей и заткнись! Дайте ему выпить! Ярик, у тебя чё-нибудь осталось?

— В мэни трошки е! — высунулся из толпы Миша из Грицева, к моему удивлению маленько выпивший и все еще плачущий. Он отдал Жорке чуть початую бутылку чистой водки. — Хороныв. До свитлого дня хороныв. Вид хлопцив прятав. Я на часы ей вымэняв. — И, заливаясь слезами, продолжал. — Я ж просыв. Просыв того часового: «Пусты мэнэ до Выти, пусты мэнэ до Выти. Мы умисти посыдымо. Мабуть, выпьем, дэнь-то який!». А вин: «Нэма ключа, нэма ключа…»

Женька завез по плечу Мише:

— Все мы контуженные — люди союзные. Выпей, Витек, выпей еще! Ты ж ее, эту Победу, выстрадал! Они по три раза ранены, да? Старшина… — и вдруг взвился. — Пойдем! Пойдем кончать эту падлу!

Меня быстро разобрало, и мы ворвались в каптерку старшины. Женька снова с замком в кулаке, я с бутылкой. Каптерку мы заперли на задвижку, оставив за дверьми толпу любопытных.

— Та хлопцы! Та шо вы? Та яж як лучче хотив… служба ж… — лепетал старшина, вжавшись в угол каптерки.

— Ладно! — сказал Женька и побрякал замком по лбу старшины. — Не будем такой день мы губить и поганить. Но мы тебя все равно кончим! — и сделал многозначительную паузу. — Так кончим, что ни одна собака следов не найдет! Понял?!

Старшина, слабея ногами, садился на топчан, ничего не отвечал.

— Понял, спрашиваю?

— Поняв, хлопни, поняв! — лепетал старшина и показывал в изнеможении на тумбочку. — Там, там…

На тумбочке в пузырьке была валерьянка. Женька презрительно оттолкнул ее, вылил из моей поллитровки остатки водки и сунул кружку старшине:

— Вот что тебе сегодня надо пить. Пей! За Победу, которую мы раздобыли, и для тебя! Пей! И дело разумей!..

Старшина покорно выпил водку и в ту же кружку накапал валерьянки и, ее выпив, сипло сказал, прослезившись:

— Спасибо, хлопцы! Ох и трудно ж з вамы, ох трудно!

После обеда, среди двора собрался народ и построен был поротно, вынесено было знамя полка, явились разряженные офицеры, и начался митинг, вялый, с казенными речами и патриотическими призывами, — хвастаться-то конвойному полку особо нечем, а без хвастовства и бахвальства какой у нас может быть митинг, какое собрание, но для выкриков, лозунгов и битья себя в грудь, конечно, наскреблось кое-что в истории и этого полка и в головах его бравых офицеров. Главное было орать здравицу Сталину и при этом желательно прослезиться, тогда и у нас, у всех, у рядовых, недобитых, закладывало в груди и нутро окутывало горячим паром. Такие уж мы люди русские, чувствительные люди, от веку слезой расслабленные. — перебьем друг друга и досыта наплачемся, обнаружив, что зря впопыхах перебили друг дружку.

Тут, на митинге в честь Дня Победы в городе Ровно я услышал цифру наших потерь на войне — двадцать шесть миллионов человек. Но потом все «уточнилось» и цифра была округлена. Да и что нам, такой огромной стране, какие-то шесть миллионов! В стране, где людей называли винтиками и гордились свежестью этого технического термина. Где при невинной акции создании коллективного труда в сельском хозяйстве, смели с земли, сжили со свету беспощадно карающей рукой новых хозяев земли русской, тучи народа, где под видом борьбы за чистоту рядов партии и нового сообщества истребили и самоистребились десятки миллионов «врагов народа» и столько же охраняло и истребляло их, таким вот «ловким» способом, спасая свои шкуры от борьбы с истинным врагом, которого пришлось добивать мальчишкам и не по разу раненным доходягам, коих даже с большой натяжкой уж невозможно было назвать бойцами. И все же на фронте был «катастрофический недокомплект», как говорит один честный герой в честной книге Богомолова, и нам приходилось работать за десятерых, тащить фронт на плечах и вернуться домой надорванными до того, что многие, переступив порог мирного дома, тут же и примерли. Их тоже полагалось бы причислить к потерям на войне, хотя, и те потери, которые мы понесли только на фронте, оказались невосполнимы, в русской нации осталась такая брешь, которая никогда уже русскими людьми не восполнится, нации нашей, молодой и доверчивой, не суждено вернуться с прошлой войны, а то, во что она превратилась, — нацией уже назвать нельзя, это ассимилированный сброд, не осознающий себя и своей земли, не имеющий устоев и своей культуры, сброд, из которого, может, через века что-то и получится, но дано ли ему будет перевалить хотя бы через ближний рубеж двадцатый век, в который народ наш так и не узнает правды о войне и ее истинных потерях.

Арефьев, Виктор Леонидович

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Арефьев.

Виктор Арефьев
Общая информация
Полное имя Виктор Леонидович Арефьев
Родился 23 января 1975 (44 года)

  • СССР
Гражданство
  • Украина
Рост 181 см
Вес 70 кг
Позиция полузащитник, нападающий
Информация о клубе
Клуб завершил карьеру
Молодёжные клубы
1991 УОР Донецк
Клубная карьера
1992—1994 Силур (Харцызск) 26 (7)
1993—2004 Сталь (Алчевск) 269 (71)
1999—2000 Арсенал (Киев) 10 (0)
1999—2000 ЦСКА (Киев) 9 (3)
2000—2001 Сталь-2 2 (0)
2004—2005 Нефтяник-Укрнефть 12 (0)
2005—2011 Олимпик (Донецк) 126 (42)
2005—2006 → Подолье 3 (0)
2011—2012 Макеевуголь 2 (0)
  1. Количество игр и голов за профессиональный клуб считается только для различных лиг национальных чемпионатов.

Ви́ктор Леони́дович Аре́фьев (укр. Віктор Леонідович Ареф’єв; 23 января 1975) — украинский футболист, большую часть карьеры провёл в алчевской «Стали» и донецком «Олимпике». В сезоне 2001/02 вместе с Василием Сачко стал лучшим бомбардиром украинской Первой лиги.

Биография

Свою молодёжную карьеру Арефьев начал ещё в СССР, выступая за УОР Донецк. Во взрослом футболе он дебютировал с «Силур Харцызск». В сезоне 1993/94 он провёл свои первые три матча за алчевскую «Сталь», в этом клубе прошло становление Арефьева как футболиста. Всего он провёл 269 матчей и забил 71 гол за клуб. В сезоне 1999/00 поиграл за киевский «Арсенал» и его фарм-клуб, тем временем его «Сталь» повысилась в Премьер-лигу. Команде не удалось закрепиться в элите, в высшем дивизионе Арефьев сыграл 19 матчей и забил три гола. Тем не менее, в следующем сезоне футболист забил 17 голов в 29 матчах, что сделало его лучшим бомбардиром Первой лиги. В сезоне 2004/05 он покинул клуб и провёл один год в «Нефтяник-Укрнефть». В следующем сезоне Арефьев перешёл в донецкий «Олимпик», где прошла вторая часть его карьеры — 126 матчей и 42 гола. В сезоне 2005/06 он провёл три матча на правах аренды в хмельницком «Подолье». Сезон 2007/08 был одним из самых успешных для Арьефьева в «Олимпике»: он забил 20 голов в 32 матчах, с большим отрывом став лучшим бомбардиром клуба в сезоне. Арефьев завершил карьеру в сезоне 2011/12, проведя два матча за «Макеевуголь».

Ссылки

  • Профиль на сайте FootballFacts.ru

Лучшие бомбардиры Первой лиги Украины по футболу

  • 1992 Филимонов
  • 1993 Григорчук
  • 1994 Чуйченко
  • 1995 Чуйченко
  • 1996 Чуйченко
  • 1997 Антюхин
  • 1998 Скидан и Грицай
  • 1999 Грицай
  • 2000 Паршин
  • 2001 Чуйченко
  • 2002 Арефьев и Сачко
  • 2003 Штаер
  • 2004 Алиев
  • 2005 Пахолюк
  • 2006 Есып
  • 2007 Бобаль
  • 2008 Бобаль
  • 2009 Пищур
  • 2010 Кучеренко
  • 2011 Гунчак
  • 2012 Косырин
  • 2013 Кузнецов
  • 2014 Акименко
  • 2015 Кулиш
  • 2016 Фаворов
  • 2017 Степанюк
  • 2018 Акименко
  • 2019 Кулиш

Лучшие бомбардиры Второй лиги Украины по футболу

  • 1993 Матвиив
  • 1994 Карпин
  • 1995 Борисенко
  • 1996 Гето
  • 1997 Толстов
  • 1998 Дранов
  • 1999 Шевцов
  • 2000 Швед
  • 2001 Сендель
  • 2002 Крыжановский
  • 2003 Левченко
  • 2004 Каракевич
  • 2005 Кожемяченко
  • 2006 Кожемяченко
  • 2007 Губский
  • 2008 Будный, Кудинов, Арефьев и Арбузов
  • 2009 Бездольный
  • 2010 Коробкин
  • 2011 Шаврин
  • 2012 Радионов
  • 2013 Кулиш
  • 2014 Кулиш
  • 2015 Батальский
  • 2016 Бондаренко
  • 2017 Худобяк
  • 2018 Давыдов
  • 2019 Черний

В. П. Астафьев. Повести о Великой Отечественной войне

Имя Виктора Петровича Астафьева хорошо известно читателям. У Астафьева свой неповторимый творчес­кий почерк: по типологии его повести можно определить как лирико-психологические.

Многие исследователи (А. Ланщиков, А. Макаров и др.) утверждали, что для творчества Виктора Петровича Астафьева характерно автобиографическое начало. Это справедливо только отчасти. В произведениях писателя активна роль автора-повествова­теля и всегда отчётливо выражается авторская оценка, его симпатии и антипатии. В повестях большое количество ли­рических отступлений, философских раздумий. Большую идей­но-художественную нагрузку несёт главный герой повествова­ния: он – центр сюжета, к нему тянутся все сюжетные линии, вокруг него группируются другие характеры. В повестях можно проследить эволюцию главного героя.

Одно из первых произведений писателя о событиях войны – повесть «Где-то гремит война», включённая в автобиогра­фический цикл произведений «Последний поклон».

«Где-то гремит война» – название чисто условное, симво­лическое. В этой повести автор сумел показать, что война была всенародной трагедией; и хотя в далёкое сибирское селение война непосредственно не пришла, она определила жизнь, поведение людей, их поступки, мечты, желания. Война всей тяжестью легла на жизнь народа. Огромный труд выпал на долю женщин и подростков. Всё взрослое мужское население воевало на фронтах. Сибирские селения познали горечь утрат близких. Похоронки несли трагедию не только в дом погибшего, но и во всё село. В центре повествования – небольшой эпизод из жизни главного героя. Автор описывает трудную жизнь сибирского села в дни войны, когда все мысли женщин, стариков и детей были о фронте, о близких, которые сражались с врагом. Война – это трагедия для всего народа, и не случайны раздумья автора, «что долгой будет война и на долю нашего народа, и это значит, прежде всего на женскую долю, падут также тяжести и испытания, какие только нашим русским бабам и посильны»1.

В. П. Астафьев показал мужество и стойкость народа, его несгибаемость перед всеми тяготами войны, его веру в победу и героический труд в помощь фронту. Автор утверждает, что война не ожесточила людей, которые были способны на «доподлинную, несочинённую любовь к ближнему своему». В повести созданы запоминающиеся характеры простых муже­ственных тружениц села: шорницы Дарьи Митрофановны, которая спасла жизнь рассказчику, его тёток Августы и Васени, дяди Левонтия, детей – Кеши, Лидки, Кати и др.

Повести В. П. Астафьева о войне решают проблему «человек и война». Война в изображении писателя была испытанием для народа, испытанием для человека. Для его повестей ха­рактерен философский подтекст. В центре большинства произ­ведений – образ молодого человека. Несмотря на ожесточён­ную битву, на ужас и гибель многих людей, жизнь шла поступательно. Молодой человек в годы войны быстро мужал, проходило становление его характера.

Повесть «Звездопад» – лирическая по своему содержанию. Это повествование о любви: «она была обыкновенная, эта любовь, и в то же время самая необыкновенная, такая, какой ни у кого и никогда не было, да и не будет»2. Действие повести происходит в госпитале в Краснодаре. Герой, находясь на излечении после ранения, полученного на фронте, встречается с медсестрой Лидой. Автор шаг за шагом про­слеживает зарождение и развитие этой любви, которая обо­гатила душу героев, обновила их, заставила смотреть на мир другими глазами. Герои расстаются и теряют друг друга, «но ведь тому, кто любил и был любим, счастьем есть сама память о любви, тоска по ней и раздумья»,3 – утверждает автор.

Среди произведений В. П. Астафьева о войне выделяется повесть «Пастух и пастушка», получившая признание читателей и критики. По типологии повесть можно назвать лиро-эпической. По собственному признанию автора, непо­средственный источник повести – литературный (роман Прево «Манон Леско»). Однако В. П. Астафьев сумел создать самобытное и оригинальное произведение. В повести отчётливо выделяют­ся два плана (эпический и лирический), которые, переплетаясь между собой, составляют единое целое. В произведении два временных аспекта – настоящее время и события войны – ожесточённые бои после освобождения Сталинграда. Писатель запечатлевает героический подвиг Советской Армии, её солдат и офицеров, в кровавых напряжённых битвах освобождающих родную землю от фашистских захватчиков. Батальные картины в повести исполнены с подлинным мас­терством и выразительностью: «Казалось, вся война была сей­час здесь, в этом месте, кипела в растопленной яме тран­шеи, исходя удушливым дымом, рёвом, визгом осколков, звериным рычаньем людей» 4.

Грохот к лязг войны, смертельная опасность, какая заключена в каждом бое, не может, однако, заглушить человеческое в человеке. В огне боя погибают старики – пастух и пастушка, погибают вместе, прикрывая друг друга, обнявшись преданно в свой смертный час. И не случайно убитые, но неразлучённые старые люди производят глубокое впечатление на Бориса Костяева. Писатель подчёркивает необъятную силу человеческих чувств, которые не подвласт­ны войне с её смертью и ужасами. И Борис Костяев, пройдя через сильнейшие испытания в войне, не потерял способнос­ти к всепоглощающему человеческому чувству. Его встреча с Люсей была началом их огромной любви, любви, которая сильнее смерти. Для Бориса Люся была его первой любовью. Близость с ней потрясла его: «Женщина! Так вот что такое женщина! Что же она с ним сделала?! Сорвала, точно лист с дерева, закружила и понесла, понесла над землёю – нет в нём веса, нет под ним тверди… Ничего нет. И не было. Есть только она, женщина, которой он принадлежит весь до последней кровинки, до остатнего вздоха, и ничего уже с этим никто поделать не может».

История встречи, любви Костяева и Люси – лирический план повести. Встреча с Люсей открыла для Бориса целый мир, неизведанный и сложный. В. П. Астафьев не только слагает гимн большой любви Люси и Бориса, но и вскрывает истоки их огромного чувства. В повести описана учительская семья Бориса. С теплотой и сердечностью пишет автор о любви матери к Борису, приводит её письмо к сыну, которое он читает вместе с Люсей.

В. П. Астафьев пишет о трагедии матерей, теряющих детей своих в страшной войне. И здесь ощущается скрытое обра­щение писателя к современным матерям, чтобы они боролись за мир в мире и не допустили войны ещё более страшной и жестокой, чем прошлая: «.матери, матери! Зачем вы покорились дикой человеческой памяти, примирились с наси­лием и смертью? Ведь больше всех, мужественней всех страдаете вы в своём первобытном одиночестве, в своей священной и звериной тоске по детям». Тяжка и горька была разлука Бориса с матерью, а затем и с Люсей.

Повесть наполнена глубоким философским смыслом. Война продолжалась. В неумолимом грохоте боёв изменялись людские судьбы. Погибают бойцы взвода Костяева. Судьба отрывает Бориса от взвода, от войны. Умер герой в санитарном поезде и был похоронен на безвестном маленьком полустанке.

Это произведение не только о войне, но и о жизни и о любви. Для повести характерна кольцевая композиция. Начинается и кончается она описанием свидания женщины с могилой, где покоится боец Советской Армии, с могилой, в которой – её счастье, её любовь. Она искала её многие годы и, наконец, нашла. Горько звучит вопрос героини в начале свидания: «Почему ты лежишь один посреди Рос­сии?» В конце повести рано поседевшая и состарившаяся женщина заверяет того, кто был её единственной любовью, которую она пронесла через всю свою нелёгкую жизнь: «– Спи. Я пойду. Но я вернусь к тебе. Скоро, совеем скоро будем вместе. Там уже никто не в силах разлучить нас».

И он снова «остался один – посреди России».

Участник войны, В. П. Астафьев, описывая события жесто­кой битвы с фашизмом, утверждает величие советского человека, совершившего героический подвиг и способного на самые глубокие чувства. Во всех произведениях чувст­вуется обращение автора к современнику, напоминание ему о том, какие жертвы были принесены советскими воинами во имя победы, во имя мира и счастья людей на земле.

_________________

1 Астафьев В. Где-то гремит война. М, 1975. – С. 283.

2 Астафьев В. Звездопад. М., 1975. – С. 291.

3 Астафьев В. Звездопад. М., 1975. – С. 372.

4 Астафьев В. Пастух и пастушка. – В кн.: Где-то гремит война. М, 1975. – С. 379. В дальнейшем цитаты даются по этому изданию.

Источник: Русская советская литература 50–70-х годов: Учеб. пособие для студентов пед. институтов по спец. № 2101 «Рус. яз. и лит.» / В. А. Ковалёв, А. И. Метченко, А. И. Хватов и др.; Под ред. В. А. Ковалёва. – М.: Про­свещение, 1981. – С. 125–128.

«Лейтенантская проза» – Виктор Астафьев

Виктор Петрович Астафьев (годы жизни 01.05.1924 – 29.11.2001) – советский и российский писатель, прозаик, эссеист большинство произведений которого выполнено в жанре военной и деревенской прозы. Входит в плеяду писателей внесших очень большой вклад в развитие отечественной литературы. Астафьев являлся ветераном Великой Отечественной войны, он воевал с 1943 года. До конца войны Виктор Астафьев оставался простым солдатом, был шофером, связистом, артразведчиком. Герой соцтруда, лауреат 2-х государственных премий СССР.
Виктор Астафьев появился на свет в семье крестьянина Петра Павловича Астафьева 1 мая 1924 года в селе Овсянка, расположенном на территории Красноярского края. Мать писателя Лидия Ильинична трагически погибла, когда ему было всего 7 лет. Она утонула в Енисее, данное событие и река пройдут впоследствии по всем его произведениям. Астафьев проведет на реке лучшие свои часы и дни, о которых напишет книги, вспоминая в них свою мать. Мать осталась в жизни писателя светлой тенью, прикосновением, воспоминанием и Виктор никогда не старался отягощать данный образ какими-то бытовыми подробностями.

В школу будущий писатель пошел в возрасте 8 лет. В 1-м классе он учился в родном селе, а начальную школу заканчивал уже в Игарке, куда на заработки перебрался его отец. Начальную школу он окончил в 1936 году. Осенью, когда надо было учиться в 5-м классе, с ним приключилась беда: мальчик остался один. До марта 1937 года он кое-как учился и даже был беспризорником, пока не был направлен в Игарский детский интернат. Вспоминая о времени проведенном в детском доме, Виктор Астафьев с особым чувством признательности вспоминал директора Василия Ивановича Соколова и учителя школы-интерната Игнатия Рождественского, который был сибирским поэтом и привил Виктору любовь к литературе. Два этих человека в трудные годы его жизни, оказали на писателя благотворное влияние. Сочинение Астафьева для школьного журнала о любимом озере в будущем стало полноценным рассказом «Васюткино озеро».

В 1941 году Астафьев закончил обучение в школе-интернате и возрасте 17 лет с трудом, так как уже шла война, добрался до Красноярска, где поступил на учебу в железнодорожную школу ФЗУ. После окончания училища он 4 месяца отработал на станции Базаиха, после чего добровольцем отправился на фронт. До самого окончания войны он оставался рядовым солдатом. Виктор Астафьев воевал на Брянском, Воронежском и Степном фронтах, а также в составе войск Первого Украинского фронта. За свои заслуги был награжден боевыми орденами и медалями: орденом Красной Звезды, а также самой ценной солдатской медалью «За отвагу», медалями «За освобождение Польши», «За победу над Германией».
На фронте он несколько раз был тяжело ранен, здесь же он в 1943 году познакомился со своей будущей женой Марией Корякиной, которая была медсестрой. Это были 2 очень разных человека: Астафьев любил свою деревню Овсянку, где родился и провел самые счастливые годы детства, а она не любила. Виктор был очень талантлив, а Мария писала из чувства самоутверждения. Она обожала сына, а он любил дочь. Виктор Астафьев любил женщин и мог выпить, Мария ревновала его и к людям, и даже к книгам. У писателя были 2-е внебрачных дочери, которых он скрывал, а его жена все годы страстно мечтала лишь о том, чтобы он был всецело предан семье. Астафьев несколько раз уходил из семьи, но каждый раз возвращался назад. Два таких разных человека не смогли покинуть друг друга и прожили вместе 57 лет до самой смерти писателя. Мария Корякина всегда была для него и машинисткой, и секретарем и примерной домохозяйкой. Когда жена написала собственную автобиографическую повесть «Знаки жизни», он просил ее не публиковать ее, но она не послушалась. Позднее он также написал автобиографическую повесть «Веселого солдата», которая рассказывала о тех же событиях.

Виктор Астафьев демобилизовался из армии в 1945 году вместе со своей будущей женой, после войны они вернулись в родной город Марии – Чусовой, расположенный на Урале. Тяжелые ранения, полученные на фронте, лишили Виктора фэзэушной профессии – у него плохо слушалась рука, остался фактически один хорошо видящий глаз. Все его работы сразу после войны носили случайный характер и были ненадежными: чернорабочий, грузчик, слесарь, плотник. Жили молодые, прямо скажем, не весело. Но однажды Виктор Астафьев попал на заседание литературного кружка, организованного при газете «Чусовой рабочий». Данное заседание изменило его жизнь, после него он всего за ночь написал свой первый рассказ «Гражданский человек», на дворе был 1951 год. Уже в скором времени Астафьев стал литературным работником «Чусового рабочего». Для данной газеты он написал очень большое количество статей, рассказов и очерков, его литературный талант начал раскрывать все свои грани. В 1953 году была опубликована его первая книга «До будущей весны», а в 1955 году он опубликовал сборник рассказов для детей «Огоньки».

В 1955-57 годах он написал свой первый роман «Тают снега», а также издал еще 2 книги для детей: «Васюткино озеро» и «Дядя Кузя, куры, лиса и кот». С апреля 1957 года Астафьев начинает работать спецкором Пермского областного радио. После выхода романа «Тают снега», он был принят в Союз писателей РСФСР. В 1959 году его направили в Москву на Высшие литературные курсы, организованные при Литературном институте им. М. Горького. В Москве он учился 2 года, и эти годы были отмечены расцветом его лирической прозы. Он написал повести «Перевал» – 1959 год, «Стародуб» – 1960 год, в том же году на одном дыхании за несколько дней он выпустил повесть «Звездопад», которая принесла писателю широкую известность.
1960-е годы оказались для Виктора Астафьева очень плодотворными, им было написано большое количество повестей и новелл. Среди них повести «Кража», «Где-то гремит война». В то же время написанные им новеллы легли в основу повести в рассказах «Последний поклон». Также в этот период своей жизни он написал 2 пьесы – «Черемуха» и «Прости меня».
Детство в деревне и воспоминания юности не могли остаться незамеченными и в 1976 году деревенская тема наиболее ярко и полно раскрывается в повести «Царь-рыба» (повествование в рассказах), это произведение вошло в школьную программу и до сих пор любимо многими отечественными читателями. За это произведение в 1978 году писатель был удостоен Государственной премии СССР.

Главной особенностью художественного реализма Виктора Астафьева было изображение жизни и окружающей действительности в ее первоосновах, когда жизнь достигает уровня рефлексии и сознания и как бы сама из себя рождает нравственные опоры, крепящие наше бытие: доброту, сострадание, бескорыстие, справедливость. Все эти ценности и осмысленности нашей жизни писатель в своих произведениях подвергает достаточно жестким испытаниям, прежде всего за счет предельных условий самой российской действительности.
Другой особенностью его произведений было испытание прочной и доброй основы миры – войной и отношением человека к природе. В своей повести «Пастух и пастушка» Виктор Астафьев с присущей ему поэтикой подробностей демонстрирует читателю войну, как кромешный ад, который страшен не только своей степенью нравственного потрясения и физического страдания человека, но и непосильностью для человеческой души военного опыта. Для Астафьева ужас войны, то, что позднее станут называть «окопной правдой» было единственной возможной правдой о той страшной войне.
И хотя бескорыстие и самопожертвование, нередко оплаченное собственной жизнью, неистребимость добра, военное братство обнажаются и проявляются во время войны, и не менее – в военном быту – Виктор Астафьев не видит той цены, которая смогла бы оправдать человеческое «побоище». Память о войне, несовместимость военного и мирного опыта станут лейтмотивом многих его произведений: «Звездопад», «Сашка Лебедев», «Ясным ли днем», «Пир после победы», «Жизнь прожить» и других.

В 1989 году за свои писательские заслуги Виктор Астафьев был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Уже после развала СССР он создает один из самых известных своих военных романов – «Прокляты и убиты», который выходит в 2-х частях: «Черная яма» (1990-1992) и «Плацдарм» (1992-1994). В 1994 году «за выдающийся вклад в отечественную литературу» писателю присуждается премия «Триумф», в следующем году за свой роман «Прокляты и убиты» он был удостоен Государственной премии Российской Федерации. В 1997-1998 году в Красноярске вышло полное собрание сочинений писателя, которое состояло из 15 томов и содержало в себе подробные комментарии автора.
Скончался писатель в 2001 году практически весь этот год, проведя в Красноярских больницах. Сказался его возраст и ранения, полученные им на войне. Лучшее, что может оставить после себя писатель – это свои произведения, в этом плане нам всем с вами повезло с полным собранием сочинений Астафьева из 15 томов. Книги Виктора Астафьева за их реалистичное изображение военного быта и живой литературный язык были и остаются популярными в нашей стране, а также за рубежом. В связи с этим они были переведены на многие языки мира и выходили миллионными тиражами.

Письма Виктора Астафьева о войне, Сталине и Жукове, «генеральской правде», криках «ура», непохороненных героях и о том, как на самом деле погиб Александр Матросов.
Новая Газета:
Выходит в свет книга писем Виктора Астафьева «Нет мне ответа… Эпистолярный дневник. 1952—2001 годы». Ее составитель и издатель — Геннадий Сапронов — предоставил газете право выбрать для публикации несколько писем из 800-страничного тома. Накануне 9 Мая мы публикуем те, которые даже в радостный День Победы не позволят забыть, какой ценой она досталась нашему народу.

28 декабря 1987 г., Красноярск.
В. Кондратьеву

Дорогой Вячеслав!

Прочитал в «Неделе» твой отлуп «наследникам». Зря ты их и себя утешаешь — все мы его «наследники», и, если бы не были таковыми, у него и у его сторожевых псов основы не было бы. Мы и жертвы, и претворители его. Я тоже только раз, перед нашей первой артподготовкой, видел на снарядах, приготовленных к заряжению, написанное «За Сталина», а «ура» вообще ни разу не слышал, хотя воевал в более благоприятные времена, на фронте, бестолково наступавшем, но это ничего не решает, Вячеслав. Все мы, все наши гены, косточки, кровь, даже говно наше пропитаны были временем и воздухом, сотворенным Сталиным. Мы и сейчас еще во многом его дети, хотя и стыдно даже себе в этом признаться. Слава Богу, что уже не боимся, а лишь стыдимся.

Я совершенно сознательно не вступил на фронте в партию, хотя во время нашего стояния 1944 года политотделы, охваченные бурной деятельностью, махали после боя руками, клацали зубами и болтали своими языками, загоняя всех в партию, даже целые взводы делая коммунистическими.
Не миновало это мероприятие и наш взвод, наполовину выбитый, а мы делали работу за целый взвод — война-то никуда не делась. Делали хуже, чем укокошенный взвод, копали уже и неглубоко, разведку вели тяп-ляп, связь была вся в узлах, радиосвязь полевая вообще не работала. Спать-то ведь и нам часок-другой надо было, и есть хоть раз в сутки требовалось. Как я увернулся, одному Богу известно!

Но видевший расстрел людей в Игарке, знавший о переселении «кулаков» такое, что и во сне увидеть не дай Бог, ведавший о строительстве Норильска и не всё, но достаточно много получивший объяснений о книге «Поднятая целина» в пятнадцать лет от очень «осведомленных» бывших крестьян, с которыми лежал долго в больнице, и там, хихикая от восторга, прочитавший этот штрейкбрехерский роман, особенно вредный и «нужный» в ту пору, сам понимаешь, я, «умудревши», созрел, чтоб не иметь дел с той, которая поименовала себя сама — «умом, совестью и честью эпохи»!
Совесть — это, надо полагать, Сталин, ум — это, несомненно, Хрущев, ну а честь — это уж, само собой, красавчик чернобровый Брежнев.

Кстати, его преемник<http://tapirr.livejournal.com/2000282.html?thread=16805274#t16805274>, о котором Миша Дудин так точно написал: «Извозчик выбился в цари и умер с перепугу», не стыдился писать, что в 1944 году учился в высшей партшколе, этак тоже, оказывается, шкуру спасали, и кто-то помогал ее спасать! А мы той порой, мальчишки, съеденные вшами до костей, делали работу один за пятерых, а то и за десятерых. Нам не до Сталина и не до «ура» было — ткнуться, упасть, уснуть. От усталости, недохватов, от куриной слепоты много погибло, выходило из строя бойцов. Не тебе говорить, когда отупеешь и обессилишь до того, что одна-единственная мысль в голове шевелится: «Скорей бы убило. Отмучился бы».

А в это время росли тыловые службы, комиссары имели по три машины: легковушку для выезда на всякого рода руководящие совещания, «виллис» у большинства так и остался новым, у нашего бригадного комиссара даже краска американская, качественная, на нем не сносилась, третья машина — грузовая, «студебеккер». Там стояли только заправленные «простынями» пишущие машинки и всякого рода вдохновляющие тексты и бумаги, и при них секретарши не старше восемнадцати лет, менявшиеся по мере употребления и отправляемые в тыл для «лечения».

Ох, много, много есть чего скрывать «наследникам»! И я «наследник», да еще какой!

Вот ты помянул Сашу Матросова, а ведь у меня где-то (где-то!) в бумагах лежит вся история его страшной жизни, не по его вине страшной, а по жизни всей системы. Он ведь был перед отправкой на фронт не в РУ, а в исправительной колонии, которая до недавнего времени носила его имя, и только потом пришло кому-то в голову, что нехорошо тюремному предприятию носить имя героя. Воистину героя! Грудью на дзот он, конечно, не бросался.
А попавши на верх дзота, пытался вырвать руками или наклонить ствол пулемета к земле, но в дзоте-то сидели не те болваны, коих нам показывают в кино, и кормлены они были получше, чем Саша в штрафной роте, и они его за пулемет стащили сверху и в амбразуру, которую, ты знаешь, даже сытой комиссарской жопой не закрыть, изрешетили парнишку. Но и этой заминки хватило пехоте, чтоб сделать бросок и захлестнуть дзот гранатами. И добро, что борзописец тут скумекал, а не будь его, кто бы узнал о Сашином подвиге. Борзописец тот всю жизнь сулился написать о Матросове правду, да не умел он и не хотел жить правдой!

Но, может, я такой прыткий и «правдивый», у которого были и есть все нравственные данные, чтоб рассказать о своем одногодке правду и написать о ней, да так, чтоб ясно было, что не благодаря Сталину, а вопреки его системе и воле, не глядя на всю угрюмую псарню и велеречивых мехлисов, народ и его истинный сын Саша Матросов шел на фронт и воевал на передовой с честью, подлинной храбростью и достоинством, написал о нем?

Сперва мне жрать нечего было, а когда стало чего жрать, потерять уже жратву не хотелось, потом у меня появилась «лирическая струна», потом нахлынули более «важные» экологические дела, потом я стар и болен сделался, тему Сашину мне уже не по силам поднять и одолеть, а последователи наши пишут о «бичах», проститутках, наркоманах и заворовавшихся продавщицах. Это теперь так важно! А вот о Матросове вроде бы еще нельзя. «На святое замахиваетесь! Мало вам Сталина! Так и до Жукова доберетесь!..»

А между прочим, тот, кто «до Жукова доберется», и будет истинным русским писателем, а не «наследником». Ох, какой это выкормыш «отца и учителя»! Какой браконьер русского народа. Он, он и товарищ Сталин сожгли в огне войны русский народ и Россию.
(Добрались, к счастью. Виктор Суворов добрался — tapirr)
Вот с этого тяжелого обвинения надо начинать разговор о войне, тогда и будет правда, но нам до нее не дожить. Сил наших, ума нашего и мужества не хватит говорить о трагедии нашего народа, в том числе о войне, всю правду, а если не всю, то хотя бы главную часть её.

Черчилль говорит в своей книге публицистики, что победители в войнах непременно оставались побежденными, и ни одна страна, ни один народ не терпел такого поражения в войне, как Россия и русский народ. Ее, России, попросту не стало. Страшно произносить, но страна-победительница исчезла, самоуничтожилась, и этому исчезновению и самоуничтожению и продолжающемуся неумолимому самоистреблению шибко помогли наши блистательные вожди, начиная со Сталина, и однопартийная система, спохватившаяся спасать страну и народ во время уже начавшейся агонии <…>.

1 апреля 1990 г., Красноярск.
Адресат не установлен

Уважаемый Александр Сергеевич!

Ах, как жалко мне Вас огорчать на старости-то лет, да никуда от жизни не денешься.

Я понимаю и Вас, и всех других генералов наших, хвалящихся, ибо никто больше не похвалит. Не за что… И Вы, и полководцы, Вами руководившие, были очень плохие вояки, да и быть иными не могли, ибо находились и воевали в самой бездарной армии со времен сотворения рода человеческого. Та армия, как и нынешняя, вышла из самого подлейшего общества — это и в доказательствах уже не нуждается. Теперь всем уже известно, кроме Вас, конечно, что потери наши на войне составляют 40—50 миллионов, и я повторял и повторяю Вам и на этот раз: не Вы, не я и не армия победили фашизм, а народ наш многострадальный. Это в его крови утопили фашизм, забросали врага трупами. Первая и единственная пока война из 15 тысяч войн, происшедших на земле, в которой потери в тылу превышают потери на фронте — они равны 26 миллионам, в основном русских женщин и инвалидов, детей и стариков. Только преступники могли так сорить своим народом! Только недруги могли так руководить армией во время боевых действий, только подонки могли держать армию в страхе и подозрении — все особые отделы, смерши, 1-е, 2-е… -надцатые отделы, штабы, напоминающие цыганские таборы. А штрафные роты, а заградотряды? А приказ 227? Да за одно за это надо было всю кремлевскую камарилью разогнать после войны. Боясь этого, боясь прозревшей армии, Ваши собратья, понукаемые Верховным, начали расправу над народом. Спасли мы шкуры ублюдкам — больше не нужны.

Сбивши внука Бисмарка, побивши шестую армию немцев, что ж Вы не похвалитесь, что немцы тут же округлили эту цифру и разбили под Харьковом (заманив в явный мешок) шесть наших армий? Только одних Ваших доблестных сотоварищей-лампасников под Харьковом одновременно было взято в плен 19 штук, потому что они привыкли наступать сзади и отступать спереди, вот и угодили в полосу сомкнутого кольца сами. В 1943 году! Или о таком позоре: любимец Сталина Мехлис взялся командовать тремя армиями в Крыму, забыв, что редактировать «Правду» и подхалимничать перед Сталиным, писать доносы — одно, а воевать — совсем другое. Манштейн «танковым кулаком», из двух танковых корпусов состоявшим, подчинив себе по пути на Керчь несколько полевых дивизий, не побоявшись бросить в тылу осажденный Севастополь, так дал товарищу Мехлису, что от трех наших армий «каблуков не осталось», как пишут мне участники этой позорной и кровавой бойни. Мехлис-то ничего, облизался и жив остался. Удрапал, сука!

Я мог бы Вам рассказать, как целую зиму самый крепкий фронт — 1-й Украинский — уничтожал первую танковую армию противника, и сам товарищ Жуков к весне занялся этим делом. А остатки армии, без техники, без боеприпасов, потерявши большую часть боевого состава, вышли из окружения под Каменец-Подольском, и… в 1944 году первая танковая воскресла, преградила путь нашим войскам в Словакию. С нею, с 1-й армией, воевал 4-й Украинский фронт, состоявший из двух армий, в том числе из доблестной 18-й армии (надо ж так бездарно организоваться, чтоб держать штаб фронта ради двух армий!). Им помогал левый фланг 1-го Украинского и правый фланг 2-го Украинского фронтов, но, положив 160 тысяч советских воинов, лавина эта так и не выполнила своей задачи, двинулась на Сандомирский плацдарм, где снова нас ждала неудача…

Ах, как мне тоже хотелось бы похвалиться и похвалить Вас! Да за что? За то, что, борясь за свою «генеральскую» правду, Вы забыли похоронить павших бойцов, и косточки их по сию пору валяются по русским лесам, полям и болотам (за границей-то все они прибраны, и я видел не в ГДР, а в ФРГ бережно хранимые могилы наших солдат), или хвалить за то, что, жируя в послевоенные годы, наши мудрые старшие товарищи вспомнили о вояках через двадцать лет, когда их большая часть уже отстрадалась и лежала в земле?

Не надо трогать и прижигать наши раны, генерал! А правды Вам уже не спрятать, как не спрятать и того, что сейчас творится в доблестной сов. армии. А ведь пытались и пытаются спрятать изо всех сил и такие вот блюстители «чистоты мундира», как Вы, изо всех оставшихся сил помогают творить преступление. Еще одно. Да и одно ли? В мирные дни наша армия несет потери большие, чем граф Чернышев, возглавлявший русскую армию в блистательном походе на Париж. Во время Семилетней войны они равнялись тогда шести процентам. Ну если учесть, что от недогляда отвратительной бесплатной медицины, плохого, часто вредного питания у нас умирает двести тысяч детей в год, так что уж говорить о солдатишках, которые и всегда-то при советской власти были вроде соломы, годной лишь для того, чтобы гноить ее и бросать в костер. Чувствую, что Вы мало читали и читаете, так вот, был такой князь Раевский, который на Бородино вывел своих сыновей на редут (младшему было 14 лет!), вот я уверен, что князь Раевский, и Багратион, и Милорадович, и даже лихой казак Платов не опустились бы до поношения солдата уличной бранью, а вы?!

Ох-хо-хо-ооо, всё же из грязи в князи — никогда ничего не получалось. Я в День Победы пойду в церковь — молиться за убиенных и погубленных во время войны. И Вам советую сделать то же — уверяю Вас, поубудет в Вас злобства, спеси и не захочется Вам подсчитывать «напрасные обиды», нанесенные нашим генералам. Нет таких слов, нет такой молитвы Божьей, которая бы даровала им прощенье за мерзко прожитые дни (хотя бы брежневские), но если все вы, снявши мундиры, не бренча медалями, вышли б в русское поле, окруженное пустыми деревнями (одна из причин их опустошения — война), если вы встанете на колени и, опустив сивые головы, попросите прощения у Всевышнего, может, он вас и услышит. Это единственный путь к спасению вашей генеральской души, иначе вам смердеть на свете и умереть с темной злобой в сердце. Вразуми Вас Бог!

Кланяюсь. В. Астафьев

Лето 1995 года

Товарищ Куликовский!

Я благодарю Вас за письмо и прежде всего за то, что Вы подписали его, а то ведь эти храбрые коммунисты подписываются словами — «участник ВОВ и труда», боясь за свою шкуру и здесь, в мирной жизни, где писатель, ими отчитываемый или обматерённый, в лучшем случае может наплевать оскорбителю и поучителю в глаза. Благодарю за то, что не унизили звание фронтовика и седины свои каким-нибудь псевдонимом или подписью — «ветераны».<…>

Я пишу книгу о войне, чтобы показать людям, и прежде всего русским, что война — это чудовищное преступление против человека и человеческой морали, пишу для того, чтобы если не обуздать, так хоть немножко утишить в человеке агрессивное начало. А Вам надо, чтобы воспевалась доблесть на войне и многотерпение, забыв при этом, что, чем более наврёшь про войну прошлую, тем скорее приблизишь войну будущую. И те писатели, которых Вы перечислили, продукцию, Вам потребную, поставляли для души Вашей, жаждущей победных радостей, эту радость и преподносили. И… постепенно, победно шествуя, сочинили угодную таким, как Вы, героическую войну. А я и сотоварищи мои, настоящие-то писатели и страдальцы, восприняли войну как отвратительную, подлую, в человеке человеческое убивающую. Список Ваших любимых писателей потрясающ, эти покойнички, за исключением Симонова, ничего уже, кроме вздоха сожаления, часто и насмешки, не вызывают. В Вашем списке нет мной уважаемых писателей, есть беспомощные приспособленцы, елеем мазавшие губы советскому читателю. Константин Воробьёв, покойный мой друг, Александр Твардовский, Виктор Некрасов, Василий Гроссман, Василь Быков, Иван Акулов, Виктор Курочкин, Эммануил Казакевич, Светлана Алексиевич — вот далеко не полный перечень тех, кто пытался и ещё пытается сказать правду о войне и кого за это согнали в ранние могилы такие вот, как Вы, моралисты, присвоившие себе право поучать всех и объяснять «неразумным» правду да выгонять их за границу, как Солженицына иль того же прекрасного писателя — Георгия Владимова. <…>

Есть закон у Вашей любимой партии, согласно которому за войну расстреляно миллион человек на фронте, так необходимых в окопах, да ещё двенадцать миллионов в лагерях медленно умерщвлялись и столько же их охраняло в ту пору, о которой всуе упомянутый Вами писатель Богомолов писал, что «на фронте был катастрофический недокомплект». Так вот есть и у писателя свои законы, согласно которым он и пишет, даже свою пунктуацию сотворяет. Уже с первой повести, наивной, простенькой, ущучили меня дотошные читатели, подобные Вам, что на «казёнке» (сплавном плоту с домиком) бригада бывала до двадцати человек, но не менее одиннадцати, у меня же в повести бригада состоит всего из семи человек. А мне так надо, мне удобнее подробно написать семь человек, а не согласно «правде» соцреализма бегло упомянуть двадцать. И если я написал всего двух медичек на переправе, значит, мне так надо. Если написал, что был иней (а он в ту осень был на самом деле) в конце сентября на Украине, то так оно и должно быть. Вот если я схематично, неубедительно это сделал — другое дело. Тут мне надо «всыпать», я и сам себе «всыплю» как следует, ибо сам себе есть самый беспощадный критик. Кстати, мой командир дивизиона Митрофан Иванович Воробьёв, <…> с которого во многом списан Зарубин, никогда, ни в одном письме не сделал мне ни единого замечания насчёт калибров, расположений и количества орудий, ибо понимал, что такую малость, как 1 + 2 — я знаю и без него, и оттого ещё, что был он читатель и человек огромной культуры. И вообще читатель стоящий, человек воспитанный, а больше — самовоспитанный, не подавляет никого самомнением, и если сделает замечание — не превращает его в обличение, в суд, не сулится послать на Соловки иль расстрелять, четвертовать, «как только мы придём к власти».<…>

Степень нашего одичания столь велика и губительна, что говорить о правомерности того или иного суждения уже и не приходится, и я, говоря «нашего одичания», имею в виду не только своё и соседа моего пьяницы и разгильдяя, но и Ваше тоже. Я свое «одичание» сознавал и сознаю постоянно и стыжусь его. Вам и этого не дано. И тут уж не знаешь: завидовать Вам и Вам подобным или нет. Вы так здорово и правильно прожили жизнь (живя семьдесят лет в бардаке, остались целками, как ехидно заметил один современный поэт), что и каяться-то Вам не в чем. Иисусу Христу было в чём покаяться (интересно, откуда сведения у Астафьева? — tapirr), а владимирскому обывателю Куликовскому не в чем! Один отставной полковник — графоман, осаждавший редакции, написал в своё время бессмертный стих. Дарю Вам его на прощанье, потому как он наиболее других произведений соответствует Вашей бодрой морали и нравственным критериям:

Наша родина прекрасна
И цветёт, как маков цвет,
Акромя явлений счастья,
Никаких явлений нет!

Ну, а если всерьёз, то запомните слова поэта Виктора Авдеева, бывшего пулемётчика, умершего от ран ещё в сороковые годы: «Победой не окуплены потери. Победой лишь оправданы они». Почаще их вспоминайте, когда упоения от победных маршей и блудословия победного Вас снова посетят. Не знаю, сколь раз ранены Вы, а я трижды, и заключительная книга романа будет называться «Болят старые раны». У Вас, если верить Вашему письму, ничего не болело и не болит — ни раны, ни душа. <…>

Прозреть не желаю, бесполезно — уже не успеете, да и мучительно прозревать у нас, а здоровьишка, хоть относительного, пожелаю, хотя бы для того, чтоб подумать ещё и вокруг ясным взглядом посмотреть.

Кланяюсь. В. Астафьев
novayagazeta.ru/data/2009/046/00.html
Продолжение темы «нелёгкая правда о войне и о победе»:
Марк Солонин.
ВЕСНА ПОБЕДЫ. ЗАБЫТОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ СТАЛИНА:
1 2 3 4 5 6

Наталья АВЧИННИКОВА

Проза Виктора Астафьева

Настоящая известность пришла к Виктору Астафьеву в 1976 году после выхода в «Нашем современнике» повествования в рассказах «Царь-рыба».

Эта работа художника неожиданно для подавляющего большинства его читателей и критики представила в некотором смысле нового писателя. Конечно, это был вполне узнаваемый прежний Астафьев, но вместе с тем в нём появились другие черты, так отличающие его от прежнего. Начал писать Виктор Петрович Астафьев довольно рано.

Первый же рассказ — «Гражданский человек» — получил широкое признание — переиздавался в течение 1951 года несколько раз. Практически сразу же после его появления в печати Астафьева приглашают на работу в газету. Корреспондентская деятельность положила начало и во многом определила его литературную судьбу. “От информации к статье, от статьи к очерку, от очерка к рассказу” — так определил он тогда, в 1955 году, в статье «Воспитать литературную молодёжь», “нормальное развитие начинающего литератора”. И в основном на протяжении всего творческого пути остался верен этому принципу. В частности, своеобразный план «Царь-рыбы» нашёл своё осуществление в ранней газетной статье «Думы о лесе». В ней поднимается проблема сохранения окружающей среды, говорится о необходимости борьбы с браконьерами разного уровня. “Я уверен, — пишет автор, — что любые, даже самые тёмные краски бледны по сравнению с той действительностью, с тем варварством, которое свило гнёзда в наших лесах”.

Тема, многие положения статьи, пафос и действующие лица в обобщённом варианте предстанут через некоторое время в «Царь-рыбе». Художественная природа произведения снимет прямую публицистическую направленность статьи, выведет ряд типичных образов, но направленности и заострённости обозначенной проблемы не уменьшит.

Наряду с произведениями, наделёнными прямой публицистичностью (сюда относятся не только очерки, статьи, некоторые рассказы, но и роман «Тают снега»), Астафьев работает над рассказами, которые выходят тоненькими “детскими” книжками: «Огоньки», «Васюткино озеро», «Зорькина песня» и другие.

Обстоятельства судьбы — раннее сиротство, скитания, детдом, ФЗУ, фронт, госпиталя — не могли способствовать полноценному и безболезненному росту астафьевского мироощущения, необходимому равновесию душевных сил. Обретя наконец-то после войны некоторую внешнюю независимость и относительную внутреннюю стабильность, Астафьев пытается восстановить утраченное или полностью не воссозданное звено своего прошлого. И не только своего лично, но и значительной части поколения, родившегося в середине двадцатых годов. И начинает это, конечно, с самого начала, с детства. Делает это не только из-за близости собственного опыта и неодолимой жажды поделиться им, не из-за явившейся догадки о высоких уровнях открывшегося мира, не из желания обрести читательское соучастие в неповторимых откровениях своей души, но прежде всего из стремления восполнить прошлое, соединить разорванные жизнью связи.

В «Оде русскому огороду» (1972) писатель обращается к уже окрепшему, во многом восстановленному миру своего детства. В воображении писателя воскресают отдельные люди и события, радостное и чистое ощущение полноты мира, его покоя и непогрешимости. Создавая некое подобие идеального прошлого, автор вряд ли шёл против истины, не различая неблагополучия и многих жестокостей, окружавших его героев. Скорей наоборот — их было более чем достаточно. Именно поэтому, как некая нравственно-эмоциональная альтернатива, выстраивается сфера положительных начал, гармонического мироощущения. И даже там, где обозначается явный диссонанс, мы не чувствуем его в душевном состоянии очередного астафьевского персонажа или лирического героя-повествователя.

Мир художественного пространства плотен и стабилен. Лирическое начало прозы В.Астафьева будет развиваться, обретая с течением времени то один, то другой ракурс. В «Последнем поклоне» (особенно в первой его части) наиболее полно предстанет ясный облик детства. В «Затеси» войдут отдельные фрагменты, зарисовки, наблюдения, связанные с жизнью природы. «Ода русскому огороду» станет самым точным по чистоте звучания гимном союза формирующегося сознания маленького человека и щедро ему дарованной вечной и неоглядной Земли. Начиная с «Перевала», а далее в «Стародубе», «Звездопаде», «Пастухе и пастушке» Астафьев пытается использовать личный опыт в большинстве своём в качестве исходного “материала”, на основе которого выстраивается система художественной реальности. Он устраняет себя как действующее, явно присутствующее на первом, внешнем плане, лицо, сохраняя за собой участие на других уровнях. Это относится к хорошо знакомым ему картинам быта, атмосфере времени, конкретной детали. Слитность с фактурой текста, неявная проявленность в нём делают такой художественный материал наиболее значимым.

Самой значительной повестью среди названных выше стала, пожалуй, повесть «Звездопад». В ней художник выступает как существо, наделённое редчайшим даром, способностью прозревать целое без частей, видеть главное, некий источник, из которого произрастут составляющие произведения. Повесть эта была написана во время учёбы на Высших литературных курсах (и на лекциях, в частности) “без отрыва”, за несколько дней. И это был поистине звёздный час в творчестве писателя. “»Звездопад», — пишет А.Макаров, — так же трудно пересказать, как невозможно пересказать лирическое стихотворение” (А.Макаров. Из цикла «Во глубине России…» Виктор Астафьев // Человеку о человеке. Избранные статьи. М., Художественная литература, 1971. С. 490).

Нравственно-философское содержание повести столь широко, что практически не удаётся исчерпать все мысли, которые возникают как плод исследования и осмысления писателем действительности. Художник не навязывает жизни никаких предвзятых концепций, всесторонне освещая её, из неё же самой извлекает выводы. Первые же фразы повествования определяют интонацию и содержание всего последующего разговора: “Я родился при свете лампы в деревенской бане. Об этом мне рассказала бабушка. Любовь моя родилась при свете лампы в госпитале. Об этом я расскажу сам”. Бесхитростная, казалось бы, история любви девятнадцатилетнего солдата к палатной сестрице одного из тыловых госпиталей. Ни батальных сражений, ни панорамных описаний, — практически ничего из обычного арсенала военной прозы того времени. Война в повести выступает как фон, необходимый для наибольшей достоверности воскрешения состояния героя, пришедшей к нему любви.

В «Звездопаде» Астафьев, как никогда до этого и после, отделён от воздействия времени, его проблем, мотивов. Как и в «Стародубе», здесь использован приём “свёртывания” пространственно-временных обозначений: война — госпитальная палата — наркозное забытьё. Мир героя замкнут и равновелик самому себе. При всей видимости трагизма положения, вызванного войной, в повести господствуют потоки радостной, жизнеутверждающей энергии. Связано это прежде всего с “непреднамеренностью” как свойством текста, естественностью и органичностью изложения, а не оценивающего сознания, с отсутствием целеполагающего вектора.

Так свободно и легко, помимо «Звездопада», создавался (да и читался, пожалуй) лишь «Последний поклон». О последнем писатель скажет, что он “писался вдруг, «без спросу» врываясь в жизнь, заставляя вслушиваться в голос памяти”. Но “самая большая и неизбывная любовь” осталась в прошлой жизни. Новые же проблемы и представления настойчиво требовали своей реализации. Новая жизнь и новые герои нашли в результате своё место на страницах «Царь-рыбы». Но Астафьев в ней по-прежнему остался верен своей теме, связанной с неизменным кругом людей, локализованным в определённом пространственно-временном пределе. Всё тот же род, подробно исследовавшийся в «Последнем поклоне» и предыдущих повестях и рассказах, всё те же водные и лесные енисейские просторы.

Но если в более ранних работах ведущим мотивом является воспоминание, то в повестях, в рассказах определяющим моментом становится потребность обсудить происходящее, поделиться “задушевной мыслью”. Если в «Поклоне» воображением художника владела идея реконструкции некоей полноты, органичности мира, то здесь проводится мысль о проблемах сиюминутных, не разделённых, как в повести о детстве, временной дистанцией.

Материал в «Царь-рыбе», как говорят в таких случаях, неотстоявшийся, кипящий всевозможными страстями, которые и при желании почти невозможно скрыть за эпической выдержанностью. И тут-то впервые так явно на авансцену своего повествования выходит автор. Он делится с читателем своими мыслями по поводу отдельно взятого случая, уходит в отвлечённые философские рассуждения, замечает, комментирует, негодует. Разумеется, такие “перебивы”, отсутствие общего героя, единого сюжетного стержня (не зря же — повествование в рассказах), в конечном итоге способствовали созданию такого произведения, где форма воплощения общего художественного замысла сведена до уровня отдельной главы, эпизода. Объект авторского внимания, как это свойственно произведениям, имеющим публицистическую основу, смещён не в сторону героя, а в сторону факта. Писатель не только освещает, раскрывает и анализирует тему повествования, но, вместе с тем, выражает свою неудовлетворённость, беспокойство, тревогу о нравственных мотивах поведения своего современника, осуществляя тем самым автохарактеристику. Не исключено, что именно такая позиция художника, выросшее писательское мастерство и способствовали широкому признанию повествования, пафос которого совпал с актуальными потребностями того времени.

Астафьев в «Царь-рыбе» столкнулся с неожиданной для себя проблемой. Предыдущие произведения не требовали в такой степени широкого изображения отрицательных персонажей. “Плохих людей писать не умею. Получается нежизненно, карикатурно”, — как-то признался писатель одному из корреспондентов.

Но в новой своей работе (как, впрочем, и в последующих — «Печальном детективе» и романе «Прокляты и убиты») пришлось представлять целую галерею таких действующих лиц, которые во многом оказались пародийными, нежизнеспособными как герои (Гога Герцев, все “командированные”). В характерах же своих ожесточившихся земляков — Грохоталы, Командора, Игнатьича писатель стремится за их внешней браконьерской стороной рассмотреть более существенное, глубинное.

Темы “природа” и “детство” становятся одними из ведущих в «Царь-рыбе». Они в тех или иных образах, мотивах, вариациях входят в структуру практически всех положительных астафьевских персонажей. Глава «Уха на Боганиде» посвящена им полностью. Аким, его мать в этой системе ценностей — фигуры ключевые. Им выделяются роли “неучастников” социума, к цивилизованным приобретениям которого писатель относится довольно негативно. Поэтому много в них социальной пассивности, терпения, всепрощения, молчаливого согласия. Они живут по своим “природным” законам. И только за пределами оседлости человеческого биоценоза они чувствуют себя свободными и полноценными.

Уводя своих героев как можно дальше от пороков цивилизации, Астафьев в повествовании в рассказах руководствуется не логикой развития характера, а логикой развития проблемы и личным пристрастным убеждением. Пристрастность в отборе материала, в построении образов, в авторской позиции сохранит писатель и в последующих своих работах — «Печальном детективе», романе «Прокляты и убиты». Здесь выйдет на поверхность и закрепится публицистичность как определяющее свойство “поздней” астафьевской прозы.