Ломоносов и миллер

Шлецер, Миллер и Гердер (Гоголь)

Шлецер, Миллер и Гердер были великие зодчие всеобщей истории. Мысль о ней была их любимою мыслью и не оставляла их во всё время разнообразного их поприща. Шлецер, можно сказать, первый почувствовал идею об одном великом целом, об одной единице, к которой должны быть приведены и в которую должны слиться все времена и народы. Он хотел одним взглядом обнять весь мир, всё живущее. Казалось, как будто бы он силился иметь сто аргусовых глаз, для того чтобы разом видеть сбывающееся во всех отдаленных углах мира. Его слог — молния, почти вдруг блещущая то там, то здесь и освещающая предметы на одно мгновение, но зато в ослепительной ясности. Я не знаю, исполнил ли бы он в самом деле то, что резко показывал другим, но по крайней мере никто так сильно не поражен был сам своим предметом, как он. Он имел достоинство в высшей степени сжимать всё в малообъемный фокус и двумя, тремя яркими чертами, часто даже одним эпитетом обозначать вдруг событие и народ. Его эпитеты удивительно горячи, дерзки, кажутся плодом одной счастливой минуты, одного внезапного вдохновения и так исполнены резкой, поражающей правды, что не скоро бы пришли на ум определившему себя на долгое глубокое исследование, выключая только, если этот исследователь будет сам Шлецер. Он не был историк, и я думаю даже, что он не мог быть историком. Его мысли слишком отрывисты, слишком горячи, чтобы улечься в гармоническую, стройную текучесть повествования. Он анализировал мир и все отжившие и живущие народы, а не описывал их; он рассекал весь мир анатомическим ножом, резал и делил на массивные части, располагал и отделял народы таким же образом, как ботаник распределяет растения по известным ему признакам. И оттого начертание его истории, казалось бы, должно быть слишком скелетным и сухим; но, к удивлению, всё у него сверкает такими резкими чертами, могущественный удар его глаза так верен, что, читая этот сжатый эскиз мира, замечаешь с изумлением, что собственное воображение горит, расширяется и дополняет всё по такому же самому закону, который определил Шлецер одним всемогущим словом, иногда оно стремится еще далее, потому что ему указана смелая дорога. Будучи одним из первых, тревожимых мыслью о величии и истинной цели всеобщей истории, он долженствовал быть непременно гением оппозиционным. Это положение сообщило ему сильную энергию, жар и даже досаду на близорукость предшественников, прорывающиеся очень часто в его сочинениях. Он уничтожает их одним громовым словом, и в этом одном слове соединяется и наслаждение, и сардоническая усмешка над пораженным, и вместе несокрушимая правда; его справедливее, нежели Канта, можно назвать всесокрушающим. Всегда действующие в оппозиционном духе слишком увлекаются своим положением и в энтузиастическом порыве держатся только одного правила: противоречить всему прежнему. В этом случае нельзя упрекнуть Шлецера: германский дух его стал неколебим на своем месте. Он как строгий, всезрящий судия; его суждения резки, коротки и справедливы. Может, быть, некоторым покажется странным, что я говорю о Шлецере, как о великом зодчем всеобщей истории, тогда как его мысли и труды по этой части улеглись в небольшой книжке, изданной им для студентов, — но эта маленькая книжка принадлежит к числу тех, читая которые, кажется, читаешь целые томы; ее можно сравнить с небольшим окошком, к которому приставивши глаз поближе можно увидеть весь мир. Он вдруг осеняет светом и показывает, как нужно понять, и тогда сам собою наконец видишь всё.

Миллер представляет собою историка совершенно в другом роде. Спокойный, тихий, размышляющий, он представляет противоположность Шлецеру. Он с какою-то очаровательною, особенною любовью предается своему предмету. Его слог не блестит тем резким отличием, каким означен слог Шлецера; нет тех порывов, того меткого лаконизма, какими исполнен Шлецер. Он не схватывает вдруг за одним взглядом всего и не сжимает его мощною рукою, но он исследывает всё находящееся в мире спокойно, поочередно, не показывая той быстроты и поспешности, с какою выражается автор, опасающийся, чтобы у него не перехватил кто-нибудь мысли и не предупредил его. Слово исследование весьма идет к его стилю; его повествование именно исследовательное. Как человек государственный, он более всего занимается изложением форм правления и законов существующих и минувших государств; но он не предпочитает эту сторону до такой степени, чтобы оставить совершенно в тени все другие, к чему способен бывает историк односторонний и чего не мог избежать и Герен, напротив того, он обращает внимание и на всё сопредельное. Всё, что не ясно в истории, что менее разоблачено, всё это более другого подвергается его исследованию. Заметно даже, что он охотнее занимается временами первобытными и вообще теми эпохами, когда народ еще не был подвержен образованности и порокам, сохранял свои простые нравы и независимость. Это время изображает он с ясною подробностию, с тихим жаром, как будто позабываясь и воображая видеть себя среди своих добрых швейцарцев. Главный результат, царствующий в его истории, есть тот, что народ тогда только достигает своего счастия, когда сохраняет свято обычаи своей старины, свои простые нравы и свою независимость. Везде в нем видны старческая мудрость и младенческая ясность души. Благородство мыслей и любовь к свободе проникают всё его творение. Мысль о единстве и нераздельной целости не служит такою целью, к которой бы явно устремлялось его повествование; он даже никогда не говорит о нем, но единство чувствуется в целом творении несмотря на то, что он, кажется, забывает вовсе дела всего мира, занявшись одним народом. История его не состоит из непрерывной движущейся цепи происшествий; драматического искусства в нем нет; везде виден размышляющий мудрец. Он не выказывает слишком ярко своих мыслей; они у него таятся так скромно, иногда в таком незаметном уголке, что не ищущий не найдет их никогда; но зато они так высоки и глубоки, что открывшему их открывается, по выражению Вагнера в Фаусте, на земле небо. Этот скромный, незаметный слог его и отсутствие ослепляющей яркости производит в душе невольное сожаление: чрез него Миллер очень мало известен или, лучше сказать, не так известен, как должен бы быть. Одни сильно проникнутые мыслью о истории и способные к тонкому развитию могут только вполне понимать его, другим же он кажется легким и не глубокомысленным.

Гердер представляет совершенно отличный образ воззрения. Он видит уже совершенно духовными глазами. У него владычество идеи вовсе поглощает осязательные формы. Везде он видит одного человека как представителя всего человечества. Он выпытывает глубоко, вдохновенно, как брамин природы, — название, которое придают ему немцы. У него крупнее группируются события; его мысли все высоки, глубоки и всемирны. Они у него являются мало соединенными с видимою природою и как будто извлеченными из одного только чистого ее горнила. Оттого они у него не имеют исторической осязательности и видимости. Если событие колоссально и заключается в идее — оно у него развертывается всё, со всеми своими сокровенными явлениями; но если слишком коснулось жизни и практического, оно у него не получает определенного колорита. Если он нисходит до частных лиц и деятелей истории, они у него не так ярки, как общие группы; они принимают слишком общую физиогномию; они у него или добрые, или злые; все бесчисленные оттенки характеров, всё смешение и разнообразие качеств, познание которых достается в удел взирающему с недоверчивостию на других, все эти оттенки у него исчезли. Он мудрец в познании идеального человека и человечества, но младенец в познании человека, по весьма естественному ходу вещей, как всегда мудрец бывает велик в своих мыслях и невежа в мелочных занятиях жизни. Как поэт он выше Шлецера и Миллера. Как поэт он всё создает и переваривает в себе, в своем уединенном кабинете, полный высшего откровения, избирая только одно прекрасное и высокое, потому что это уже принадлежность его возвышенной и чистой души. Но высокое и прекрасное вырываются часто из низкой и презренной жизни или же вызываются натиском тех бесчисленных и разнохарактерных явлений, которые беспрестанно пестрят жизнь человеческую и которых познание редко дается отвлеченному от жизни мудрецу. Стиль его более нежели у кого другого, исполнен живописи и широкого размера, потому что он поэт и этим резко отличается от Миллера, философа-законодателя, всегда спокойного и размышляющего, и Шлецера, философа-критика, всегда почти резкого и недовольного.

Мне кажется, что если бы глубокость результатов Гердера, нисходящих до самого начала человечества, соединить с быстрым, огненным взглядом Шлецера и изыскательною, расторопною мудростию Миллера, тогда бы вышел такой историк, который бы мог написать всеобщую историю. Но при всем том ему бы еще много кое-чего недоставало: ему бы недоставало высокого драматического искусства, которого не видно ни у Шлецера, ни у Миллера, ни у Гердера. Я разумею однако ж под словом драматического искусства не то искусство, которое состоит в умении вести разговор, но в драматическом интересе всего творения, который сообщил бы ему неодолимую увлекательность, тот интерес, который иногда дышит в исторических отрывках Шиллера и особенно в тридцатилетней войне и которым отличается почти всякое немногосложное происшествие. Я бы к этому присоединил еще в некоторой степени занимательность рассказа Вальтера Скотта и его умение замечать самые тонкие оттенки; к этому присоединил бы шекспировское искусство развивать крупные черты характеров в тесных границах, и тогда бы, мне кажется, составился такой историк, какого требует всеобщая история. Но до того времени Миллер, Шлецер и Гердер долго останутся великими путеводителями. Они много, очень много осветили всеобщую историю, и если в нынешнее время мы имеем несколько замечательных сочинений, то этим обязаны им одним.

Первый русский библиотекарь

Автор статьи: Георгий Осипов

Это сегодня фамилия Шумахер (нем. Schumacher – сапожник) ассоциируется исключительно со знаменитым гонщиком «Формулы-1». Ещё в истории был Шумахер Иоганн Даниил, или, по-русски, Иван Данилович. 5 сентября Россия отмечает 325 лет со дня рождения Ивана Шумахера. В историю он вошёл как первый русский библиотекарь и как злой гений «всероссийского человека» – Михаила Васильевича Ломоносова.

С древности профессия библиотекаря считалась исключительно мужской. Хранителями легендарной Александрийской библиотеки были только мужчины, и не простые – выдающиеся умы своего времени. Правда, столь высокий статус библиотекаря объяснялся статусом книги – она была дорога, престижна, до появления печатного станка немногочисленна. И все, кто связан был с нею, считались своего рода жрецами некой религии. Недаром хранителями книжных собраний во многих странах были именно священнослужители. Россия тут совсем не исключение.

Чисто мужская работа
До 1917 года в России служба в качестве сотрудника государственной библиотеки для женщин была закрыта. Для служащего главной библиотеки России, Императорской публичной, нужно было иметь не просто высшее образование – знание русского, французского, немецкого, латинского, греческого языков было строго обязательным. Даже младший персонал обязан был владеть тремя любыми иностранными языками, а почтённым библиотекарем сделаться было иной раз труднее, чем академиком.

Иоганн Даниил Шумахер смог. Родился он в 1690 году в Кольмаре, небольшом эльзасском городке. Тогда Эльзас принадлежал Франции, но Шумахер вырос немцем до мозга костей, со всеми достоинствами и изъянами немца. Какой немец в молодости не романтик? И Шумахер в юности пописывал стихи.

Библиотека нового типа
Окончил он философский факультет Страсбургского университета, занимался также богословием, но известная пословица «где родился, там сгодился» оказалась не про него. Уже в двадцатичетырёхлетнем возрасте Шумахер был приглашён в Россию – сначала в качестве секретаря Медицинской канцелярии. Что поделать: исстари на Руси немец, даже не имевший особенно глубоких познаний в медицине, считался лучшим врачевателем. А романтика на берегах Невы, увы, закончилась – царь-государь Пётр Алексеевич был ей глубоко чужд.

Но книги собирал на протяжении всей жизни, и к концу её царская библиотека имела такие размеры, что, как говорят современные исследователи, послужила одним из «ядер кристаллизации» будущей Академии наук. Книги, привозившиеся из европейских стран – многие экземпляры уже тогда числились по разряду уникумов – надлежало описывать. Хранить, наконец. Для этого и был привлечён Шумахер.

Царь денег не жалел. В 1721 году Шумахеру была выписана командировка за рубеж, где ему следовало не только закупать книжные новинки, но и знакомиться с устройством библиотек в разных странах. По возвращении Петру I были представлены не только десятки каталогов разных библиотек, от Кембриджской до библиотеки Ватикана, но и фундаментальный отчёт о поездке. Сегодня этот отчёт считается едва ли не первым отечественным светским документом по библиотечному делу.

В чём-то Шумахер тогда уподобился царю-реформатору: Пётр создал в России, например, армию нового типа, а Шумахер – принципиально иную библиотеку, совсем не похожую на тёмные, пыльные и мало кем посещаемые монастырские книжные собрания. Новая библиотека была публичной, имела полный и разнообразный фонд научных книг, систематическую расстановку, подробнейший каталог (его вскоре издали в четырёх томах), уютные помещения.

«Главный командир под президентом»
Имел Иван Шумахер в Европе и другую миссию – он должен был приглашать на русскую службу лучших европейских учёных. В этом Шумахер, бывший отменным переговорщиком, весьма преуспел. Правда, уговоры подкреплялись весьма солидными суммами из царского кармана. Но в Россию приехало немало светил тогдашнего учёного мира: и маститых – от Даниила Бернулли и Леонарда Эйлера, и только-только ступивших на стезю науки.

За год до смерти Петра Академия наук открылась, Шумахер стал её библиотекарем. Но назывался он иначе – «главный командир под президентом». По-современному – вице-президентом Академии. С соответствующим окладом в 1200 рублей в год (губернаторы получали в разы меньше).

Шумахер оказался блестящим организатором, неплохим бизнесменом, а главное – расчётливым практиком, отлично понимавшим, что соловья баснями не кормят. Читай: библиотеки, помимо сумм из казны, должны иметь собственные источники доходов. О них Иван Данилович немало и порадел, заведя при Академии типографию, переплётную, камнерезную и гравёрную мастерские. В немалой степени о видах тогдашнего Петербурга мы можем судить по гравюрам Михаила Махаева, печатавшимся в созданных Шумахером мастерских.
Два медведя в академической берлоге
Однако вышла ссора между Иваном Шумахером и Михаилом Ломоносовым. Ломоносов, как говорил один известный романтик, «наше всё». Расцвет «культа Ломоносова» пришёлся на послевоенные годы, когда чистокровный немец Шумахер по определению обладал своего рода «презумпцией виновности». Затем, в 90-е годы, маятник неизбежно пошёл в другую сторону – в некоторых «трудах» Ломоносов представал, чего греха таить, заурядным кляузником и доносчиком.

Шумахер, несопоставимый, разумеется, по уровню дарования с Ломоносовым, тоже был далеко не подарок. Казну, сообразно своей фамилии, «обувал». Но в России, где, как известно, «воруют все», за исключением разве что немцев, вроде «честного Сиверса», екатерининского губернатора, до копейки сдававшего полученные взятки в казну, что лишь подтверждает правило.

«Родных человечков» – по крови – на хлебные места и на учёбу Шумахер тоже пристраивал. Правда, в абсолютном большинстве у тогдашних русских людей, как бедных, так и богатых, по разным причинам особого стремления к наукам не просматривалось. Мальчишка из Холмогор – великое исключение. Мальчишка этот и вырос в настоящего русского медведя (тут равно важны оба слова!) – и телосложением, и характером. А русский характер, как известно, по основным параметрам абсолютно противоположен немецкому – отсюда, во многом, и любовь-ненависть между нашими народами, «заклятыми друзьями».

Одним словом, уличил Ломоносов Шумахера в казнокрадстве. Правда, и Ломоносова, что тоже известно, к ангельскому чину причислить затруднительно. Пил, и пил крепко – об этом пишут многие мемуаристы. Руки – между прочим, весьма тяжёлые – распускал. Так, знаменитое «академическое дело», по итогам которого побывавший под арестом Шумахер был признан виновным в растрате «казённого вина» на сумму 109 рублей, во многом, как считают историки, выросло из соответствующего «сигнала в инстанции» Ломоносова.

Однако что было, то было: двум медведям в одной берлоге ужиться трудно. Снизойдём, по-старинному говоря, к обоим: общечеловеческий закон, требующий помнить о давно ушедшем человеке по преимуществу доброе, никто не отменял. И «презренной», по слову классика, пользы своему новому Отечеству Шумахер принёс много. Будем же помнить о ней.

Первая битва за русскую историю (Миллер и Ломоносов)

Первая публичная баталия по варяжскому вопросу состоялась в правление Елизаветы Петровны.
Происхождение русского народа и русского имени на этот раз взялся разъяснить Герард Фридрих Миллер.
В области изучения российских древностей он был такой же случайный варяг, как и Байер (см. http://sergeytsvetkov.livejournal.com/148401.html). Будучи академиком «первого призыва», Миллер преподавал в академической гимназии латынь и историческую географию. В 1725 г. академику было двадцать лет, у него не было ни научного имени, ни связей, а между тем он желал прочно осесть в Петербурге. Предприимчивый юноша приобрел доверие всемогущего библиотекаря Академии и советника академической канцелярии Шумахера и стал ухаживать за его дочерью в надежде унаследовать хлебные должности своего предполагаемого тестя. Звание профессора Миллер получил вместе с Эйлером – правда, в отличие от последнего, Бог весть, за какие заслуги. Смерть отца вынудила его на время оставить Петербург. Вернувшись, он обнаружил, что двери Шумахерова дома для него закрыты. Чтобы обеспечить себе будущее, Миллеру срочно требовалось приобрести научный вес в Академии. Он сообразил, что новизна научного вопроса может отлично заменить глубокую его разработку и отправился к Байеру. Тот согласился взять его в помощники и посоветовал первым делом изучить русский язык, с тем чтобы использовать знания Миллера для собственной работы над русскими источниками. Миллер с усердием засел за русские азбуковники и грамматики. Со временем он сам стал писать статьи по русской истории — сначала для немцев и по-немецки, затем и для русских читателей. Об уровне его тогдашних исторических работ говорит название издаваемого им журнала — «Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащия».
Настоящим историком Миллера сделала десятилетняя (1733-1743 гг.) сибирская экспедиция в сообществе с натуралистом Гмелиным. Этнографические наблюдения и кропотливая работа в архивах Тобольска и других сибирских городов привели к появлению знаменитого «портфеля Миллера» — тридцатитомного собрания документов и материалов по истории Сибири. Издание в 1748-1749 гг. «Описания Сибирского царства» принесло Миллеру русское подданство, звание историографа и должность ректора академического университета.
Но еще больше шума наделала его речь «О происхождении народа и имени российского», написанная для торжественного заседания Академии 6 сентября 1749 г. по случаю тезоименитства Елизаветы Петровны (5 сентября).
Титульный лист первого издания речи Г. Ф. Миллера «Происхождение имени и народа российского», 1749 г.
Речь Миллера была, по существу, популярным изложением Байерова трактата о варягах. Новшество состояло в том, что Миллера преимущественно занял нерешенный Байером вопрос о происхождении летописного термина «русь». Исследуя его, Миллер дал жизнь сразу нескольким капитальным заблуждениям, которые до сих пор преподносятся норманнистами в качестве исторических истин.
В кратком изложении теория Миллера выглядит так. В первые века христианской эры славяне обитали на берегах Дуная. Где-то в VI в. византийцы прогнали их оттуда. Славяне переселились с Дуная на Днепр и Ильмень, в места, занятые финнами. Эти туземцы уже были знакомы с варягами, которые брали с них дань (у Миллера варяги – это не Байеровы разноплеменные шайки викингов, а именно скандинавы – племя, народ). Финны называли их «руотси» (Ruotsi), как и по сей день продолжают именовать Швецию и шведов. Славяне усвоили это название варягов, превратив его в «русь». С приходом в Новгород и Киев варяжских (шведских) князей имя «русь» сделалось общим племенным названием всех восточных славян.
Эти вот положения Миллера и вызвали бурю. Рукопись его речи уже лежала в типографии, когда по Академии поползли слухи, что в ней есть места, позорящие русский народ. Речь Миллера передали на рассмотрение академической комиссии, в которую, в частности, вошли Василий Кириллович Тредиаковский и Михаил Васильевич Ломоносов.
Разбирательство длилось до марта 1750 г. Тредиаковский оказался, по-видимому, единственным академиком, выступившим в защиту Миллера. Он провел самостоятельное исследование о происхождении и соотношении имен «россы» и «славяне». Свои выводы он изложил в довольно пространной (и странной) диссертации. Точнее будет сказать, что его диссертация является не формулировкой каких-либо научных положений, а изложением этапов работы Тредиаковского над источниками, хода его мыслей.
Так, он задается вопросом: как явились оба эти названия — «славяне» и «россы», и каким образом могут они совмещаться? Прежде всего Тредиаковский перебрал сведения древних писателей и обнаружил россов всюду, от Шотландии до Туркестана. Страбон, пишет он, называл их роксаланами, Прокопий Кесарийский – спорами (от греческого слова «рассеяние»; «спорадами» греки называли, например, скопление островов), византийцы – росами, по их русым волосам; имя «россы» он усматривает даже в военном кличе: рази! рази!
Но затем автор неожиданно признается, что все это кажется ему неосновательным и оставляет его в темнейшем тупике (что немудрено). Вдруг он делает то, с чего следовало бы начать: заглядывает в летопись и читает, что новгородцы суть от рода варяжска, а прежде были славяне. И озаренный истиной Тредиаковский восклицает: «Прочь ты, Араксов рос, ты Страбонов роксалан, вы русые волосы, ты громкий на войне крик, напоследок и ты самое разсеяние! Ибо хотя все вы в своем роде изрядны, но не настолько, сколько сие непоколебимое – от тех варягов находников прозвашась Русь… прежде бо Новгородстии люди нарицахуся словене». Поэтому взгляды Миллера кажутся ему весьма вероятными; не одобряет он только его излишнюю прямоту. Благопристойность и осторожность, говорит Тредиаковский, требуют, чтобы правда была предлагаема некоторым приятнейшим образом, ибо нагая истина ненависть рождает, а «гибкая на все стороны поступка» приобретает множество «другов и благодетелей».
Ломоносов, в отличие от него, не думал ни прикрывать нагой истины, ни приобретать покровителей «гибкой поступкой». Он обрушил на Миллера всю мощь своего таланта и всю необузданность своего темперамента. Найдя речь ученого немца ночи подобной, он вознегодовал, зачем автор упустил лучший случай превознести величие и славу русского народа. Вместо этого мы слышим, что шведы дали нам князей, а чухна – имя! Ссылки Миллера на исторические прецеденты – основания норманнских княжеств в Нормандии и Англии – не убедили его, «ибо там побежденные от победителей имя себе получили. А здесь ни победители от побежденных, ни побежденные от победителей, но все от чухонцев!»
Ломоносов выражал крайнее сожаление, что во время написания речи рядом с Миллером «не было такого человека, который бы поднес ему к носу такой химический проницательный состав, от чего бы он мог очнуться». Заключение его было таково, что речь Миллера не может служить к чести Российской Академии и побуждать российский народ на любовь к наукам.
Академия поднесла к носу Миллера весьма проницательный химический состав. Отзыв комиссии гласил: «Миллер во всей речи ни одного случая не показал к славе российского народа, но только упомянул о том больше, что к бесславию служить может, а именно: как их (русских. – С.Ц.) многократно разбивали в сражениях, где грабежом, огнем и мечем опустошили, и у царей их сокровища грабили. А напоследок удивления достойно, с какой неосторожностью употребил экспрессию, что скандинавы победоносным своим оружием благополучно себе всю Россию покорили».
Что говорить, «экспрессия» действительно была употреблена не ко времени. Любое ущемление национального самолюбия со стороны немцев сразу вызывало в памяти русских людей бироновщину, о которой даже священники в проповедях говорили, что это было нашествие Сатаны и аггелов его и что хищные совы и нетопыри засели тогда в гнезде российского орла. К тому же Елизавета совсем недавно закончила русско-шведскую войну. И вот, в день своего тезоименитства государыня должна была услышать, что средневековые шведские бродяги являются основателями российской династии! Что Россия обязана им самим своим именем!
К сожалению, именно этот политический оттенок речи Миллера послужил поводом к ее осуждению и запрещению к печати. Опровержений его научных положений тогда не последовало. Разве что Шумахер в одном частном письме вдоволь побалагурил, издеваясь над своим бывшим протеже. Доведись писать эту речь ему, Шумахеру, он сказал бы так: происхождение всех народов весьма неизвестно, каждый производит себя от богов или героев. Коли я говорю о русском народе, пишет он, то сначала приведу мнения различных писателей, а потом выскажу свое. Больше доверяя писателям шведским, я представляю себе, что русская нация произошла от скандинавов. Может быть, это и не так. Впрочем, откуда бы ни происходил русский народ, он всегда был народом храбрым, отличавшимся геройскими подвигами, — тут кстати и описать вкратце знаменитейшие из них. А Миллер захотел умничать – так ништо ему, дорого заплатит за свое тщеславие!
Шумахер оказался провидцем. От поднесенного ему химического снадобья Миллер очнулся простым адъюнктом, с жалованьем в 360 рублей вместо прежней тысячи. Но больше всего угнетало его то пристальное внимание, с которым Ломоносов отныне следил за последующей научной деятельностью Миллера. Как только тому случалось вновь забыться, Ломоносов незамедлительно подносил к его носу пресловутый бодрящий состав, а порой и свой поморский кулак. Позднее Миллеру возвратили и звание и оклад. Но полученный урок он усвоил на всю жизнь. Впоследствии, занимаясь историей царевича Димитрия и Самозванца, он печатно отстаивал официальную точку зрения, тогда как в действительности считал Самозванца и Димитрия одной личностью – истинным сыном Грозного, однако не смел выразить свои взгляды публично.
Какой бы возмутительной ни казалась нам сегодня расправа над Миллером, нельзя упускать из вида главное: норманнизм был в глазах русских людей дикостью, вопиющим искажением их прошлого, с которым они отнюдь не собирались мириться. К тому же все случившееся с завравшимся профессором было тогда в порядке вещей. В конце концов Миллер оказался жертвой собственных взглядов на обязанности историка. В одном его письме читаем, что последний в интересах истины «должен казаться без отечества, без веры, без государя». Не знаю, каким образом Миллер совмещал это требование со своим пребыванием в российском подданстве и званием русского историографа. Можно подумать, что он просто ратует за научную объективность. Но мне представляется, что вера, государь и отечество являются неплохим приложением к честности и объективности историка; они становятся помехой научному исследованию только тогда, когда за дело берется глупость и тенденциозность. В действительности Миллерова «объективность» означает следующее: я желаю состоять в российском подданстве и получать тысячу рублей жалованья. Но живя на русском содержании, я вовсе не хочу становиться русским и исповедовать русские верования, которые в глубине души считаю предрассудками; напротив, я останусь немцем и буду проповедовать вам свои немецкие предрассудки, которые вы в своем медвежьем углу обязаны считать образцом научной честности и объективности. Словом, даже немецкая профессура Академии почуяла, что Миллер со своим «руотси» переступил рамки приличия, которые, что ни говори, существуют в любой национальной исторической школе.
Общественное возбуждение, вызванное диспутами о речи Миллера, достигло и елизаветинского двора. Там посчитали, что лучшим средством против повторения подобного скандала будет «История России», написанная в патриотическом духе. Эта далеко не глупая мысль принадлежала И.И. Шувалову, придворному фавориту и известному меценату. Будучи покровителем Ломоносова, Шувалов указал императрице на него, как на человека, более других способного исполнить задуманное с научной основательностью и писательским блеском. Уже второй раз со времени Петра I правительство обращалось к образованным русским умам за «Русской историей» в связи с неотложной, практической в ней потребностью.
Изъявление монаршей воли носило, кажется, характер официального поручения. Это видно из того, что Ломоносов письменно отчитывался перед Шуваловым о ходе своих исторических занятий. Пожилому ученому нелегко было вступить на неведомое для него поле древней русской истории. Обилие материала напоминало ему о краткости человеческой жизни, поэтому когда Ломоносов, покончив с иностранными источниками, перешел к русским летописям, он решил обойтись без выписок в надежде уловить дух русской истории одним вдохновением. В этом смысле его подход к истории можно назвать поэтическим. Прошло десять лет, прежде чем он полностью овладел предметом. Первый том «Древней российской истории» вышел в 1766 г., спустя год после его смерти.
Титульный лист первого издания книги М. В. Ломоносова «Древняя российская история», 1766 г.
Ломоносов хотел своим трудом «открыть миру древность и славу русского народа». Я не принадлежу к числу «объективистов», готовых упрекнуть его за эту «тенденцию». Да, в своем стремлении удревнить русскую историю, он совершал ошибки и допускал натяжки, — например, видел славян в Птолемеевых ставанах (загадочном народе Северного Причерноморья) или в аланах и думал, что греки заимствовали у славян слово «скифы», якобы означавшее славянскую «чудь». Впрочем, в этом он разделял общие исторические заблуждения века. Во всяком случае его филологические догадки выглядят куда лучше ученых нелепостей Байера, который Москву производил от мужского монастыря, а Псков – от псов.
Гений Ломоносова как ученого обыкновенно проявлялся не столько в обработке конкретных фактов, сколько в замечательном даре предвидения, постижении будущих путей науки. Этим свойством отмечена и его «История». В ней встречаются блестящие идеи, нашедшие фактическое подтверждение гораздо позднее. Ломоносов писал, что история народа обыкновенно начинается раньше, чем становится известным его имя – современная археология доказала это; он высказал мысль о смешанном составе славянских племен – и антропология согласилась с ним; он указал на самое глубокое начало, объединяющее всех славян – их древнюю мифологию, — и сегодня нет ни одного исследования по религии и культуре древних славян, которое не основывалось бы на этом положении. То же самое случилось, когда Ломоносов подошел к вопросам происхождения «руси» и призвания князей: он безошибочно отослал будущих историков к южнобалтийскому Поморью, этой окраине средневекового славянского мира, которая, однако, имеет ключевое значение для начальной русской истории.
Нелишне заметить, что Миллер, ознакомившись с доводами Ломоносова, присоединился к его взгляду на варягорусов, о чем и известил своих читателей в трактате «О народах, издревле в России обитавших» (1772 г.).
Проницательный химический состав, поднесенный Ломоносовым и Академией Миллеру, заставил очнуться и Тредиаковского. Литературная и человеческая судьба этого безобидного и трогательного графомана была крайне печальна. По его собственным словам, «ненавидимый в лице, презираемый в словах, уничтожаемый в делах, осуждаемый в искусстве, прободаемый сатирическими рогами», он в конце 1750-х гг. пришел в совершенное отчаяние, бросил ходить в Академию и уединился для работы над русской историей. За короткое время он окончил три диссертации – «О первенстве славянского языка перед тевтоническим», «О первоначалии россов» и «О варягах руссах словенского звания, рода и языка». В них он доказывал совсем обратное тому, о чем писал прежде, когда защищал Миллера. Теперь он заселил славянами-россами всю Европу, проследив их древность до самых библейских времен. Главные свои доказательства он взял из филологии, если, конечно, можно назвать филологией произведение имени скифов от «скитаться», сарматов – от «замарать», кельтов – от «желтый», варягов – от «ворять» («предварять»), Испании – от Выспании (от польского Wyspa – «остров»), Каледонии – от «хлада» («Хладония») и т. д. За эти вольные филологические упражнения Тредиаковский был сатирически прободаем не только норманнистами, но и Ломоносовым, который продолжал ставить Тредиаковского на одну доску с Миллером в умении писать ученую чушь, часто досадительную и для России предосудительную.

По поручению императрицы Елизаветы Петровны Ломоносов написал отзыв на диссертацию Миллера, где вступил с ним в отчаянную полемику, выдвигая контраргументы, суть которых сводилась к тому, что «русь» — название исконно славянское, варягов нельзя отождествлять с норманнами, т.к. по происхождению они были не скандинавами, а пришедшими с берегов Балтики славянами. Следовательно, Древнерусское государство было создано самими славянами. Позже Ломоносов развил эти положения в ряде сочинений, в числе которых «Краткий российский летописец» и «Древняя российская история».
Взгляды Миллера разделяли его соотечественники, как и он, находившиеся на русской службе — Иоганн Готлиб Байер и Август Людвиг Шлёцер. Следует отметить, что, в отличие от Ломоносова, историки-немцы имели гораздо больший опыт работы с историческими источниками. Однако можно предположить, что на их взгляды повлияла окружающая исторической обстановка: они приехали в Россию создавать историческую науку, учить и просвещать «необразованных» русских людей. В это дело они вложили все свои силы и способности (Миллер заложил основы современной российской этнографии, исторической географии, археографии, источниковедения — научных направлений, без которых сейчас невозможно представить историческую науку), осознавая при этом свое интеллектуальное превосходство. Ситуация, в которой создателями русского государства выступили иноземцы, для них находила аналогию в их собственной деятельности.
Ломоносов в своей аргументации опирался на более поздние по происхождению источники. Создатель отечественной химии, физики, астрономии, современного русского литературного языка, к истории он обратился вынужденно, под влиянием отнюдь не научных обстоятельств. Недавнее историческое прошлое — засилье немцев при Анне Иоанновне — не находило в его душе сочувственного отклика. Для него, в отличие от Миллера, Байера и Шлёцера, аналогии между прошлым и современностью имели отрицательный характер. «Антинорманизм» Ломоносова более опирался на его патриотические чувства, нежели на научные аргументы.

вперёд

Как «великие» «русские» «историки» Миллер, Шлёцер, Байер и Кун уничтожали исторические документы и мистифицировали русскую историю. Создание «русской» академиии с 28 членами не менее, чем Миллер «русскими» и не менее, чем Байер «историками», в течение ста лет продолжавшие мистифицировать и уничтожать исторические документы, свидетельствовавшие о великом прошлом России.

Сегодня основоположниками русской истории являются великие «русские» «историки»: Готлиб Байер (1694-1738), Герард Фридрих Миллер (1705-1783), Август Шлёцер (1735-1809), Арист Куник (1814-1899), которые осчастливили нас норманнской “теорией” происхождения руссов. Сюда ещё относят В.Н. Татищева, хотя написанная им “История Российская с самых древнейших времён” на самом деле исчезла, и мы сегодня имеем под этим заголовком татищевские “черновики”, изданные Миллером.
Украденная история России – 5 Кем писалась история России

Нельзя доверять и такому источнику русской истории, как труды М.В. Ломоносова. Как только он занялся древней историей России, то неожиданно скоропостижно скончался на 54-ом году жизни, будучи совершенно здоровым человеком. А изданный Миллером после его смерти под его именем труд по истории был исправлен в нужном направлении, где уже не было расхождений между Ломоносовым и Миллером. Ломоносов был первым критиком норманнской “теории”, которую пытался навязать нам Миллер и Ко, хотя в изданной Миллером трудов Ломоносова, не слова не сказано о критике этой теории.

Норманнской теории до сих пор придерживаются западные учёные, хотя уже в 1917 году в России она была признана антинаучной. Но если вспомнить, что за критику Миллера М.В. Ломоносов был приговорён к смертной казни через повешивание и год отсидел в тюрьме в ожидании приговора, пока не пришло царское помилование, то понятно, что в фальсификации русской истории были заинтересованы руководство Российского государства. Российскую историю писали немцы, вернее католики, специально для этой цели выписанные императором Петром I из Германии. И уже во времена Елизаветы, самым главным «летописцем» стал Миллер, прославившийся ещё и тем, что прикрываясь императорской грамотой, ездил по русским монастырям и уничтожал все сохранившиеся древние исторические документы.

Начиная с 1725 года, когда была создана Российская академия и до 1841 года, фундамент русской истории переделывали прибывшие с Европы плохо говорящие по-русски, но быстро становившимися знатоками русской истории следующие «благодетели» русского народа, заполонившие историческое отделение Российской Академии:

Коль Петер (1725), Фишер Иоганн Эбергард (1732), Крамер Адольф Бернгард (1732), Лоттер Иоганн Георг (1733), Леруа Пьер-Луи (1735), Мерлинг Георг (1736), Брем Иоганн Фридрих (1737), Таубер Иоганн Гаспар (1738), Крузиус Христиан Готфрид (1740), Модерах Карл Фридрих (1749), Стриттер Иоган Готгильф (1779), Гакман Иоганн Фридрих (1782), Буссе Иоганн Генрих (1795), Вовилье Жан-Франсуа (1798), Клапрот Генрих Юлиус (1804), Герман Карл Готлоб Мельхиор (1805), Круг Иоганн Филипп (1805), Лерберг Август Христиан (1807), Келер Генрих Карл Эрнст (1817), Френ Христиан Мартин (1818), Грефе Христиан Фридрих (1820), Шмидт Иссак Якоб (1829), Шенгрен Иоганн Андреас (1829), Шармуа Франс-Бернар (1832), Флейшер Генрих Леберехт (1835), Ленц Роберт Христианович (1835), Броссе Мари-Фелисите (1837), Дорн Иоганн Альбрехт Бернгард (1839). В скобках указан год вступления названного иностранца в Российскую Академию.

Как видите за сто десять лет существования «Руссой академии» из 28-ми её членов, «создателей» русской истории ни одной русской фамилии и только с 1841 года из 42 действительных членов Российской академии 37 уже русские. Но что толку. Историю России уже переписали, да и история всего Человечества была придумана вышеперечисленными «специалистами-историками». Они были не только специалистами по фальсификации историй, они были также специалистами, по фабрикации и подделке летописей.

Поэтому всё, что написали Байер, Миллер, Шлёцер, натворившие делов ещё до создания «русской» академии, не соответствует никакой действительности. Эти же специалисты создали немецкую историю, историю Рима и Греции, увязав их, а вернее сделав независимыми от истории Российской Державы. Поэтому, сегодняшние историки удивляются, как мог Н.А. Морозов не поверить в историю Египта, Рима, Греции, Китая, ведь есть же летописи. Но в том то и дело, что большинство древних летописей написаны в XVIII-XIX веках в Питербурге, а все древние летописи России подделаны этими же историками и “летописцами”, проникших во все конфессии, где только требовались летописцы.

То, что существует единый центр подделки летописей и переделки истории, убеждает нас такой, например факт, как постоянная редакции священной книги землян – Библии, которая, тем не менее, оказывается одинаково переделана, как у католиков, так и у протестантов, как у православных, так и у старообрядцев.

Например, книги Макавея, существовавшие ещё в XIX веке, одновременно исчезли из католического и православного изданий. Это без всяких Вселенских соборов и вердиктов митрополита или папы. Захотели, взяли и вычеркнули и даже не посмотрели на то, что в Священных писаниях нельзя ничего вычёркивать и вообще нельзя переделывать ни одно слово. Но если подделывается и переделывается священное писание, то историю сам бог велел переделать. Причём, это делается не взирая на мнение и знания народа. Например, сегодня мы из школьного учебника новейшей истории внедрённого нам Соросом узнаём, что во Второй мировой войне победили американцы, а Россия и её народы вообще не причём.

Немецкий историк Миллер – автор “шедевра” русской истории нам рассказывает, что Иван IV был из рода Рюриковичей. Сделав такую незамысловатую операцию, Миллеру было уже нетрудно оборвавшийся род Рюриковичей с их несуществующей историей приживить к истории России. Вернее зачеркнуть историю Российского царства и заменить её историей Киевского княжества, чтобы потом сделать заявление, что Киев – мать русских городов (хотя Киев по законам русского языка должен был быть отцом, ну да простим ему плохое знание русского языка). А ведь эта фраза даёт возможность сегодня нашим недругам стравливать людей между собой.

Рюрики никогда не были царями в России, потому что такого царского рода никогда не существовало. Был безродный завоеватель Рюрик, который пытался воссесть на русский престол, но был убит Святополком Ярополковичем. Точно также и Киев никогда не был и не мог быть столицей России. В русском языке сохранилась пословица: «Язык до Киева доведёт» из которой ясно, что Киев здесь не возвеличивается, а возвеличивается язык. Если бы хотели возвеличить этот город, то сказали бы, например, что все дороги ведут в Киев или что-то в этом духе. А чтобы возвеличить язык, нужно было в этой пословице назвать город из такой глухомани, из такой Тьму Таракани, что каждый произносящий эту пословицу, понимал важность языка, благодаря которому можно добраться даже до такой дыры, как Киев.

Забегая вперёд мы можем также сказать, что Украина никогда не была самостоятельной территорией и всегда входила в состав России и не была никакого воссоединения России с Украиной, которое произошло лишь в воспалённом мозгу Миллера. Периодически Украину, как и другие территории России, захватывали крестоносцы и прочие завоеватели, а её освобождение русскими войсками даже с трудом можно назвать воссоединением, потому что слово “освобождение” не равно русскому слову “воссоединению” и только для плохо понимающих русский язык, эти два слова тождественны.

В России была всего одна царская династия: Великих Маголов (маг + ол = великие служители). Они правили в Византии, Турции, Иране, Индии, Китае и естественно в России.

Подделка русской истории бросается в глаза сразу же при чтении «русских» «летописей». Поражает обилие имён князей, правивших в разных местах России, которые нам выдаются за центры России. Если, например, какой-нибудь князь Чернигова или Новгорода, оказывался на русском престоле, то должна была быть какая-то преемственность в династии. А этого нет, т.е. мы имеем дело или с мистификацией, или с завоевателем, воцарившемся на русском престоле. Поскольку те, кто переписывает историю, как правило, лишён души (поскольку человек с душой просто не сможет пойти на такое), то творить и созидать такой человек не может по определению. Всё на что он способен, это перетасовать династическую колоду и добавить новых персонажей. Поэтому мы достаточно легко восстановили династию русских царей, называемых Великими Моголами.

То, что русских царей называли ещё пресвитерами, говорит о том, что духовная и светская власть до Ивана Грозного были ещё не разделены и царский престол и церковная власть были в одних руках. Царский двор и правительство находились в Царьграде (позднее Царицин, потом Сталинград, а ныне Волгоград), который был столицей Мира.

Название России, которое якобы появилось только в XVI веке при Иване Грозном, а до этого, она по утверждению г-на Миллера называлась Русь, на самом деле не соответствует никакой действительности. Потому что так называли лишь части России, была: Белая Русь, Киевская Русь, Чёрная Русь (Черногория), Пегая Русь (Китай), Эт Русь (этрусски), Бор Русь (Боруссия – до сих пор сохранившаяся область в Германии), Пер Русь (современная Пруссия) и т.д. Как легко обмануть оказывается наших историков, которые даже из этого примера не могут увидеть, что Русь – это лишь часть России, но никак не вся Россия.

Слово Русь происходит от имени Руса – первого Спаса (которых сейчас называют Христами), давшего людям русский язык. Настоящее его имя, было Прометей. А Русом он назван потому, что асуры после титаномахии (т.е. войны с великанами) были настроены резко против людей. Прометей, будучи титаном (асуром) дал нам якобы огонь, но фар, откуда фаренгит, т.е. огонь язык. Другими словами Прометей прославил себя среди Человечества тем, что дал нам божественный язык асуров, который получил название русский. Прометей был для нас не просто асур, а он был рус (обратное прочтение асур), т.е. асур, который за людей. В русском языке часто смена направления чтения вела к противоположному смыслу, например: «даж» – дающий, а «жад» – жмот, т.е. «не дающий», или «бог» – тот, которому отдают, а «гоб», откуда гобино – то, что получают взамен (древнерусское название судьбы). До Прометея у жрецов в ходу был Дэванагари, а после его подарка жрецы перешли на асурский, т.е. русский язык.

Как считают некоторые новохронологи, слово «Русь» синоним слова «орда», но с этим нельзя согласится. Мы сейчас видим, что социальная структура страны делится на три уровня: район, область, республика и это не произвол большевиков или правительств, а законы синергетики, тройным уровнем легче управлять. А в древности уровни деления страны назывались иначе: орда (республика), русь или более правильно урус, которое впоследствии было переделано на «улус», означавшее княжество, как в России, так и в Византии (то же что губерния или область), и королевство. В моём исследовании “Волхвы” показано, что князь (тот, кто прошёл кон) был по уровню выше короля (так как король находился в 1-м коне), а царь был на десять порядков выше князя. И каждый, согласно своего уровня достижения, допускался на соответствующее место в управлении обществом, т.е. «по Сеньке была и шапка».

Рюрики, Гельмарики, Эльмарики – это всё королевские родовые имена, которых было предостаточно в Европе, разбитой на множество королевств (уездов), объединённых потом в небольшие княжества (урусы или руси, т.е. области) типа: Голландия, Германия, Дания и пр. Поэтому попытка поставить тождество между Русью и Россией не соответствует никакой реальной истории. Россия никогда не была княжеством, т.е. урусом или как сейчас говорят Русью. Она всегда была огромной страной, состоящей из орд, урусов и королевств (уездов), которые соответственно возглавляли: пан, князь, король, во главе же всей страны стоял царь (таблица 1.). Миллеру не представило особого труда заменить панов на ханов, чтобы ещё больше запутать историю.


Территориальное деление
Характеристика территории
Титул

1
Королевство (уезд)
Один город с окрестностями
Король

2
Урус (Русь, район)
Несколько уездов (городов, королевств)
Диван

3
Орда (область, край)
Несколько княжеств
Князь

4
Страна (Держава)
Объединяла все орды
Царь
Таблица. Территориальное деление древней России и административные представители

Сегодня нам упорно внушают, что во всех социальных неудачах виноваты масоны и их союзники иудеи. Можно сколько угодно писать о том, какие плохие эти дяди и тёти, но совершенно нельзя писать об истинных причинах и истинных виновниках нашего сегодняшнего положения. Потому что и масоны и иудеи – это лишь жупел, и если хотите ветряные мельницы, с которыми безуспешно боролся, если вы помните, известный персонаж Сервантеса – Дон Кихот. В XIX веке в качестве такого жупела были цыгане, а ещё веком пораньше народность леля, которую к сегодняшнему дню почти всю истребили.

Более того, все наши так называемые враги, это всего лишь на всего то сословие, которое подготавливается в качестве козла отпущения, для выпускания общественного пара негодования, который копится вот уже столько времени. Мы без предисловий можем сказать, что во всём происходящем бардаке виноваты даже не католики, которые совершили в России октябрьскую революцию и в течение 30 лет стояли у руля НКВДэшной инквизиции, организуя пытки, расстрелы, истязания, отсидки, через которые прошло практически всё население страны, за исключением только тех, кто сотрудничал с инквизицией или работал в ней. Во всём виноваты те, кто стоит над инквизицией. А это уже не люди.

Реформы Екатерины II и Петра I, коснувшиеся православной веры – это полностью католические преобразования. Реформация православия Иваном Грозным и его братом Иваном Подковой – это протестантские преобразования, который, как известно, по своему содержанию уже практически ничем не отличается от атеизма.

Наша изуродованная и извращённая история России, даже через толщу многократных миллеровских мистификаций, кричит о засилье иноземцев. И хотя она тщательно вычищена о сути происходящих реформ, тем не менее, мы восстановили в предыдущих исследованиях содержательную часть древле-православной веры, испокон веков исповедуемую у нас на Земле. Поэтому мы сегодня можем говорить, какие же всё-таки делались преобразования с православной верой, в чём и кого она не устраивала, и почему её надо было преобразовывать.

Из книги Владимира Шемшука – Русь Борейская. Украденная история России.

Глава 1. Норманская теория (по Г.Ф. Миллеру)

В представленной главе мне хотелось бы обратить внимание на суть норманской теории и на ее место в историографической науке в период XVIII века. Это поможет в дальнейшем понять, какие именно тезисы упомянутой теории опровергал чуть позже Ломоносов.

Традиционно родоначальником норманской теории считают Г.З. Байера, немецкого ученого с 1726 г. проживавшего в Санкт-Петербурге и преподававшего на кафедре древностей классических и восточных языков в Петербургской Академии наук. Работой, которая впоследствии легла в основу норманской концепции, стала статья «De varagis» («О варягах», которая была опубликована на латинском языке в 1735 г. в «Комментариях Петербургской Академии наук». В качестве «отцов-основателей» норманской теории на ряду с Байером принято прибавлять имена Г.Ф. Миллера и А.Л Шлецера. «Первый, прибыв в Россию в ноябре 1725 г., навсегда связал м ней свою судьбу и многое сделал на поприще служения новому Отечеству. Второй прожил в России несколько важных для себя лет, которые определили его научные интересы, а также весьма значимую и вместе с тем довольно противоречивую роль в российской исторической науке». Все трое внесли вклад в формирование норманской концепции, но в своей работе мне бы хотелось обратиться именно в трудам Миллера. Мне кажется, именно его «Диссертацию …» (а в нашем случае его работу «О народах издревле в России обитавших») и замечания на нее Ломоносова стоит считать первоисточниками по вопросу отношения русского ученного к норманской теории. Как уже писалось во введении, в 1749 г. Миллер представил свою диссертацию «О происхождении имени и народа российского», подготовленную им для выступления на публичном собрании Академии наук. Ломоносову было поручено проверить труд Миллера на предмет содержания там высказываний, оскорбляющих национальную гордость русских. Это и стало камнем преткновения между 2-мя учеными. Обсуждение диссертации, как пишет Клейн в своей работе «Спор о варягах», заняло 29 заседаний и продолжалось с 23 октября 1749 г. по 8 марта 1750 г., а последнее выступление главного оппонента состоялось в 1760 г. На основе воспоминаний Ломоносова Клейн рассказывает о процессе обсуждения, который помогает нам понять характер и тон спора. «Миллер громко говорит на латыни: — Удивительно, до какой степени Ломоносов презирает местные исторические свидетельства.. Судите, граждане, поступает ли он так из любви истины или, скорее, увлеченный и ослепленный жаждой противоречия, издевается таким образом над своим отечеством…». На что Ломоносов яростно отвечает: «Видя такую направленную против меня брань, считаю, что здесь нет места для доказательств и доводов». Миллер, как вспоминает впоследствии Ломоносов «многих ругал и бесчестил». В чем же суть дела? Какие тезисы Миллера вызвали возражения Ломоносова?

Нужно сразу отметить, что в историографии XIX и XX вв. спор норманистов с антинорманистами включал в себя гораздо более широкий спектр вопросов, такие как: о роли внутренних причин и роли иноземцев в процессе формирования и развития древнерусского государства, о степени норманского влияния на русскую культуру, о происхождение имени Русь и российского народа. В середине же 18 века вопрос сводился к этнической принадлежности правящей династии, к выяснению этимологии имени Русь и к происхождению русского народа. Именно к этим вопросам в первую очередь и обращается Миллер. Ни Миллер, ни Ломоносов (как мы увидим позже) не отрицали реальность Рюрика и братьев, однако они не сходились в том вопросе, был ли Рюрик норманном или славянином, откуда он пришел и каково было влияние его народа на славян. Стоит, на мой взгляд, сразу сделать одну оговорку: дело в том, что Миллер в качестве источников, помимо ПВЛ и других летописей, использует скандинавские старинные песни, несмотря на то, что в них за много веков правда сильно перемешалась с вымыслом.

Миллер пишет о славянах, как о неком пассивном объекте чужих завоеваний и указывает на неспособность их организовать государство без помощи иностранных завоевателей ( в данном случае, варягов). Славяне для Миллера предстают рабским народом («Славенские народы наиболее в рабском состоянии оставались» и «Славяне были тогда не иное что, как рабы»), подвергавшимся вечным гонениям своими более сильными соседями. В частности, в свой диссертации Миллер писал: «Прадеды ваши, почтенные слушатели, от славных дел своих славянами назывались, которых от Дуная волохивыгнали».В подобных словах Ломоносов усмотрел некорректность по отношению к предкам; он писал, что: «Здесь весьма явны противные вещи слава и изгнание». Но главное, Миллер отрицал, что варяги во главе с Рюриком были призваны на Русь; он пишет о завоевании русской земли норманнами. «Профессиональные историки – от Г.Ф. Миллера до В.О. Ключевского, знавшие развязку сюжета – утверждение власти скандинавской по происхождению династии, родоначальником которой стал призванный в Новгород князь Рюрик, — настаивали на том, что «благостная легенда» была сконструирована представителями этой династии, чтобы закамуфлировать в киевской летописи и ее новгородском аналоге (Новгородской первой летописи – НПЛ) более естественный процесс – завоевание «великой и обильной земли» варягами».

Второй аспект, по которому не сошлись Миллер и Ломоносов, это вопрос о происхождении варягов. В труде «О народах, издревле в России обитавших» Миллер пишет о том, что было несколько народов, объединяющихся термином «варяги», но имеющие разное происхождение. Так, были варяги со шведскими корнями, были и те народы, которые называются по греческим источникам «варангами». На Русь же этот народ, судя по русским летописям(в частности, по «Повести временных лет»), на которые ссылается Миллер, пришел «к новгородцам Восточным морем, которое от того и Варяжским названо было». Следовательно, варяги, пришедший в Новгород, должны были быть хорошими мореплавателями. Произведя этимологический анализ Миллер приходит к выводу, что «варяги» — это не наименование отдельно взятого народа, а совокупность северных народов, для которых характерны развитое мореходство и склонность к воинской науке. «Чрез то Варяги не привязаны еще к особливому какому народу и к отменному какому-либо состоянию, чего и в самом деле не было: они могли состоять из всех северных народов <…>». То есть, по мнению Миллера варяги — норманны, пришедшие из Скандинавии. Если говорить о более точной этнологической характеристики, то из работы немецкого историка следует, что норманны, которые в IX веке переселились на Русь, принадлежали к роксоланам, но не к тем, которые жили между Доном и Днепром, а шведам (Миллер полагал, что так их по ошибке назвали их соседи – финны). В результате временных преобразований корень «рокс» превратился в «росс», а «Росс и Русс все одно, а Лане так как и Лайне ни что иное есть, как окончание». Поэтому в источниках мы находим пришедших на Русь варяг под именем варяг-россов. Интересно, что Миллер утверждает, будто варяги-россы проживали на Руси еще до Рюрика. Вероятно, они прибыли в Новгород, но были изгнаны оттуда и тогда переселились в Киев. Миллер ссылается на греческие источники и на Никонов список Нестора, где говорится о нападении на Константинополь россов из Киева в 858 году. Некоторые россы переселились в Пруссию, а оттуда переместились в Швецию, откуда и начали свой путь обратно в Новгород. Именно к варягам-россам принадлежал Рюрик и вся правящая династия, как утверждает автор «О народах издревле в России обитавших».

Следующим спорным моментом стал вопрос о происхождении названия Русь. Миллер видит в слове Русь скандинавские корни, считает, что именно варяги-россы определили название нашего государства. «Хотя и спорят о том, что Россия получила имя сие от Варяг: однако не опровергают и того, что Российское имя почти около сего времени началось, поелику никакой писатель прежде IX столетия об оном не упоминает». Происхождение имени Русь он выводит из термина «россолайна», так финны именовали шведов. Тем самым Миллер лишний раз подчеркивал преемственность славянами государственности от норманнских народов. Как пишет Шапиро в своей работе «Историография с древнейших времен по XVIII век», впоследствии этот тезис Миллера был развит А.А. Шахматовым, который указывал, что финны именовали себя suomi, а шведов – ruotsi. Это наименование при переходе в язык славян преобразовалось в слово Русь. Если принять тезис Миллера за истину, то, как справедливо пишет Ловмяньский: «Можно предположить, что местное государство стало называться Русью, например, от династии норманнского происхождения, призванной местными силами, выражающей их стремления и ими же контролируемой. Тем не менее скандинавское происхождение обсуждаемого названия подчеркивало бы пусть и второстепенную, но в этом случае очень важную роль норманнов в процессе создания восточнославянского государства».

Наконец, одной из наиболее противоречивых проблем стал вопрос о масштабах культурного влияния норманнов на славян: по мнению Миллера (Байера и Шлецера) восточные славяне до прихода варягов были совершенно диким народом, значительно отстававшим от западных этносов по развитию. В своей работе Клейн приводит следующие слова Шлецера: «Дикие, грубые рассеянные славяне начали делаться людьми только благодаря посредству германцев, которым назначено было судьбою рассе­ ять в северо-западном и северо-восточном мире семена просвещения. Кто знает, сколь долго пробыли бы русские славяне в блаженной для получело­ века бесчувственности, если бы не были возбуждены от этой бесчувствен­ ности нападением норманнов». Представители норманской теории считали также, что до прихода варяг, у славянского народа не было никакой истории: «не имели они у себя и никакой истории», пишет Миллер, а позже и Шлецер: «Русская история начинается от пришествия Рюрика и основания русского государства… Перед сею эпохой все покрыто мраком, как в России, так и в смежных с нею местах. Конечно, люди здесь были бог знает с каких пор и откуда сюда зашли, но люди без правления, жившие подобно зверям и птицам, не имевшие никакого сношения с другими народами, почему и не могли быть замечены ни одним просвещенным европейцем». Более того, Миллер вслед за Байером утверждал, что имена всех первых князей русских имели скандинавское происхождение, и объяснял он это огромным культурным воздействием варягов на славян. Однако, как будет видно в следующей главе, этимологический анализ имен русских князей у Миллера – это своеобразные этимологические манипуляции и «Байеровы перевертки», как назвал это Ломоносов.

Таким образом, видно, что норманисты смотрели на славян, как на «американских дикарей», которым скандинавы «принесли веру, законы, гражданственность». Мог ли Ломоносов, отличавшийся своими патриотическими взглядами, согласиться с такой позицией?