Лариса рейснер биография

>Лариса Рейснер

Биография

Соратники и друзья называли Ларису Рейснер роковой женщиной, валькирией революции, метеором. Судьба отмерила ей 30 лет жизни, но за этот короткий период Рейснер успела оставить яркий след в истории, литературе и биографиях многих известных людей.

Лариса Рейснер

Писатель и поэтесса, революционер и комиссар, она была хороша всюду: в поэтических салонах Петербурга, в генеральном штабе Военно-Морского флота, на палубе боевого корабля и на лошади в горах Афганистана. Лариса Рейснер спешила жить, любить, творить и умерла в полете, так и не успев состариться.

Детство и юность

Родилась Лариса в ночь с 1 на 2 мая 1895 года, но официальной датой рождения Рейснер назвала 1 мая. То ли дань остзейским корням и Вальпургиевой ночи, то ли желание приобщиться к международному дню солидарности трудящихся.

Лариса Рейснер с родителями

Раннее детство Ларисы Рейснер прошло в польском Люблине, где трудился профессором права отец. Спустя 3 года в семье родился сын Игорь, в будущем востоковед, знаток Индии и Афганистана. Брат Ларисы появился в Томске, куда семья перебралась из-за работы отца: Михаил Андреевич работал в местном университете.

С 1903 по 1907 годы Михаил Рейснер преподавал в университете в Германии, перед этим (в 1905-м) перевезя семью в Петербург. Лариса с мамой и братом неоднократно навещала отца. Выросла Лариса Рейснер в достатке и роскоши, при этом идеи социал-демократии, всеобщего равенства и братства оказались близки семье: ими увлекались Михаил и Игорь Рейснеры.

Лариса Рейснер с младшим братом

В петербургскую квартиру (Рейснеры с 1907 по 1918 годы обитали в доме герцога H. Лейхтенбергского) приходили в гости именитые революционеры и властители умов. Профессор права был знаком с Августом Бебелем и Карлом Либкнехтом. В доме на Зелениной улице бывал и Владимир Ленин.

В дальнейшем юношеское увлечение коммунистическими идеями определило деятельность Ларисы. В 1912 году из дверей гимназии девушка вышла с золотой медалью и отправилась в институт психоневрологии: в вузе преподавал папа. Но обойти вниманием лекции по истории политических течений Лариса Рейснер не могла: вольнослушательницей она прошла весь лекционный цикл. Одновременно Рейснер интересовалась литературой. Политика и поэзия сплелись в ее жизни воедино навсегда.

Литература

Дебют Ларисы Рейснер в литературе состоялся в 1913 году. В альманахе «Шиповник» опубликовали романтическую пьесу 18-летней девушки, названную «Атлантида». В 1915-ом в творческой биографии Рейснер появилась новая страничка: Лариса с отцом издавала журнал «Рудин», в котором «бичом сатиры, карикатуры и памфлета» клеймилось «безобразие русской жизни».

Лариса Рейснер за работой

В 8-ми номерах «Рудина», увидевших свет, молодая поэтесса поместила свои стихи и фельетоны, в которых критиковала российскую интеллигенцию. Редактировавшая журнал Лариса Рейснер помимо идейно-политических статей и памфлетов отдавала страницы издания начинающим литераторам, открывая дорогу талантливым юношам и девушкам.

Сотрудничали с «Рудиным» участники поэтического кружка Осип Мандельштам и Всеволод Рождественский. Журнал закрылся весной 1916-го из-за отсутствия средств. Лариса Рейснер не оставила литературный труд. Она сотрудничала с журналом «Летопись» и газетой «Новая жизнь», которую редактировал Максим Горький.

Книги Ларисы Рейснер

Но мир литературы оказался слишком мал для самовыражения Рейснер, поэтому она бросилась в пучину революции, став ее преданной поклонницей. Это была стихия, в которой женщина чувствовала себя как рыба в воде.

Лариса стала комиссаром Балтфлота. В элегантной черной шинели, смелая и красивая, она с упоением командовала матросами, рисковала жизнью. При этом выросшая в буржуазной роскоши женщина не отказалась от привычного комфорта.

Всеволод Рождественский, побывав в квартире Ларисы Рейснер на Адмиралтейской (ранее – жилище морского министра Григоровича), был сражен обилием роскоши. «Революционная валькирия» встретила его в халате, расшитом золотыми нитями.

Комиссар Лариса Рейснер

В 1917 году Рейснер – секретарь наркома Анатолия Луначарского. Она вошла в комиссию при исполкоме Совета депутатов, отвечающей за сохранность музейных экспонатов и памятников искусства в послереволюционном Петербурге. В следующем году, став членом ВКП(б), Ларису Рейснер назначили комиссаром Генштаба Военно-Морского флота. Вместе с армейским отрядом участвовала в боях, летом 1918 года отправилась в тыл занятой белочехами Казани.

Летом 1920 года нарком Лев Троцкий доверил соратнице пост в Политуправлении Балтийского флота. Но и от литературы Рейснер не отказалась. В начале 1920-х поэтесса сотрудничала с Союзом поэтов, где познакомилась с Александром Блоком. В 1921 году женщина вместе с мужем Федором Раскольниковым отбыла в Афганистан: супруг возглавил дипмиссию.

Лариса Рейснер и Александр Блок

После расставания с Раскольниковым Лариса Рейснер приехала в Москву, где сошлась с корреспондентом «Известий» Карлом Радеком и отправилась с ним в Германию. Став свидетельницей Гамбургского восстания, написала книгу и два цикла очерков.

После Германии Рейснер как журналист отправилась на Донбасс. Вскоре, впечатленная увиденным, написала 10 очерков, которые объединила в сборник «Уголь, железо и живые люди». В том же 1925 году Лариса Рейснер подвела черту под литературной работой, издав очерки «Портреты декабристов».

Личная жизнь

«Валькирия революции» была удивительно красивой женщиной. При виде ее мужчины столбенели. Не мудрено, что личная жизнь роковой красавицы богата романами, героями которых оказались видные мужчины.

Лариса Рейснер и Николай Гумилев

В 1916-1917 годах революционерка и поэтесса влюбилась в Николая Гумилева, в ту пору женатого на Анне Ахматовой. Ветреный поэт, приметивший Ларису в богемном петербургском кафе «Привал комедиантов», ответил Ларисе взаимностью.

Но их бурные встречи в доме свиданий на Гороховой улице окончились печально. Рейснер узнала о «параллельном» романе Гумилева с Анной Энгельгардт. Последовало болезненное для женского самолюбия расставание. Жгучая обида усилилась, когда Николай Гумилев женился на сопернице.

Лариса Рейснер и Андрей Брадулов

Позже Лариса Рейснер заглянула в гости к Ахматовой, принеся голодающей поэтессе продукты. Она призналась, что любовь к Николаю Гумилеву была так сильна, что за ним Лариса готова была пойти на край света. Уязвленное самолюбие (Гумилев единственный, кто предпочел красавице Рейснер соперницу) вылилось в женскую месть: когда Лариса оказалась на пике большевистской власти, она позаботилась, чтобы у поэта отобрали продовольственный паек.

Затем у Ларисы вспыхнул мимолетный роман с прозаиком-маринистом и любителем джаза Сергеем Колбасьевым. Но замуж Рейснер вышла за мичмана Федора Раскольникова, с которым поселилась в Москве, в роскошном дворянском доме с прислугой.

Лариса Рейснер и Федор Раскольников

В начале 1920-х супруги поехали в Афганистан – Федора Федоровича отправили в страну руководить дипломатической миссией. Но теплый климат, пальмы, внимание дипломатов надоели ветреной красавице.

Причиной расставания Лариса Рейснер представила трагично прерванную беременность, обвинив в этом мужа. Поговаривают, настоящим поводом была непогасшая любовь к Николаю Гумилеву: дипломат не смог заменить поэта. Но вернуть Гумилева Рейснер уже не могла: литератора расстреляли. Раскольников не дал развод супруге, но это не стало преградой для последовавших любовных авантюр свободолюбивой «валькирии».

Лариса Рейснер и Карл Радек

По возвращении в Москву у Ларисы Рейснер вспыхнул короткий роман с публицистом Карлом Радеком, но после совместной поездки в Германию женщина ушла и от него. На Донбассе у красавицы была связь с партийным чиновником Андреем Брадуловым.

Яркую, неукротимую «валькирию» не обошли вниманием Всеволод Вишневский и Борис Пастернак. Для первого Рейснер стала прообразом женщины-комиссара в пьесе «Оптимистическая трагедия», второй назвал ее именем главную героиню романа «Доктор Живаго». Образ Ларисы Рейснер использовали в романах Андрей Валентинов и Борис Акунин. Легендарной женщине нашлось место в сериале «Троцкий».

Смерть

В нелепую кончину цветущей 30-летней красавицы не мог поверить никто. Лариса Рейснер умерла в феврале 1926 года в столице. Выпив сырого молока, она, брат и мать заболели брюшным тифом.

Могила Ларисы Рейснер

Сказалось подорванное работой и личными неурядицами здоровье. Брат и мать Рейснер выжили, но после смерти Ларисы мама, дежурившая у ее постели в Кремлевской больнице, покончила жизнь самоубийством. Могила «валькирии революции» находится на 20-м участке Ваганьковского кладбища.

Позже поклонники и друзья Ларисы Рейснер предположили, что ранняя смерть избавила женщину от кровавых жерновов репрессии. Ей припомнили бы роман с расстрелянным Николаем Гумилевым, дружбу со Львом Троцким, замужество с невозвращенцем Раскольниковым, любовную связь с «врагом народа» Радеком.

Библиография

  • 1913 – «Женские типы Шекспира» (под псевдонимом Лео Ринус)
  • 1913 – «Офелия»
  • 1913 – «Атлантида»
  • 1917 – «Рильке»
  • 1917 – «Гондла»
  • 1924 – «Гамбург на баррикадах»
  • 1924 – «Фронт (книга очерков о гражданской войне)»
  • 1925 – «Азиатские повести»
  • 1925 – «Афганистан»
  • 1925 – «Уголь, железо и живые люди»
  • 1925 – «Портреты декабристов»
  • 1926 – «В стране Гинденбурга»

Рейснер, Лариса Михайловна

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Рейснер.

Лариса Михайловна Рейснер

Larissa Reissner

Дата рождения

1 (13) мая 1895

Место рождения

Люблин

Дата смерти

9 февраля 1926 (30 лет)

Место смерти

Москва, СССР

Гражданство

  • Российская империя
  • РСФСР
  • СССР

Род деятельности

революционер, журналист, писатель, поэт, дипломат

Образование

  • Санкт-Петербургский научно-исследовательский психоневрологический институт

Партия

РКП(б)

Отец

Михаил Рейснер

Медиафайлы на Викискладе

Лариса Михайловна Рейснер (нем. Larissa Michailowna Reissner, 1(13) мая 1895, Люблин — 9 февраля 1926, Москва) — российская революционерка, журналистка и поэтесса, писательница, дипломат. Участница Гражданской войны в России. Сестра востоковеда И. М. Рейснера.

Биография

С родителями

Родилась Лариса Рейснер в семье юриста, профессора права Михаила Андреевича Рейснера в Польше (Люблин). Официальные документы указывают 1 мая как дату рождения Ларисы Михайловны Рейснер. В действительности Лариса родилась в ночь с первого на второе число, но предпочла указывать в дальнейшем своим днём рождения 1 мая. Во-первых, на этот день приходится большой праздник, отмечаемый в Германии — Вальпургиева ночь (с 30 апреля на 1 мая), а Лариса никогда не забывала о своих (остзейских) немецких корнях, во-вторых, 1 мая — это международный день солидарности трудящихся.

Раннее детство провела в Томске, где её отец преподавал в университете, 1903—1907 в Германии.

С 1905 семья Рейснер жила в Петербурге (Большая Зеленина улица, 26-б, ныне — д. 28), в достатке и уюте. Отец и брат Ларисы увлекались идеями социал-демократии (отец был знаком с Августом Бебелем, Карлом Либкнехтом, В. И. Ульяновым-Лениным), что определило круг интересов и мировоззрение девочки. В Петербурге Лариса окончила с золотой медалью гимназию и в 1912 году поступила в Психоневрологический институт, где преподавал её отец.

Первым произведением Рейснер была героико-романтическая пьеса «Атлантида» (альманах «Шиповник», 1913).

Лариса Рейснер в 1913 году

В 1915—1916 вместе с отцом выпускала литературный журнал «Рудин» (вышло 8 номеров), задачей которого было «клеймить бичом сатиры, карикатуры и памфлета все безобразие русской жизни». Рейснер редактирует «Рудина» и помещает здесь ряд стихотворений и резких фельетонов, высмеивающих нравы политической и творческой интеллигенции 1910-х. Особое место в идеологической программе журнала занимала критика «оборончества» (в частности, критика взглядов на войну Г. В. Плеханова), которое почиталось Рейснерами формой оппортунизма. Однако, не скрывая идейно-политической физиономии журнала, Рейснер в качестве редактора «Рудина» заботилась о том, чтобы «открыть дорогу молодым талантам»: она привлекала к сотрудничеству в журнале участников университетского «Кружка поэтов» (в который входила сама) — О. Э. Мандельштама, Вс. А.Рождественского, талантливых художников С. Н. Грузенберга, Н. Н. Купреянова, А. Д. Топикова (псевдоним Е. И. Праведникова). В мае 1916 журнал закрылся за недостатком средств для его издания.

В 1916—1917 была сотрудницей интернационалистского журнала «Летопись» и газеты М. Горького «Новая жизнь».

В 1916—1917 Рейснер переживает бурный роман с Н. С. Гумилевым, оставивший глубокий след в её жизни и творчестве (под именем «Гафиза» поэт выведен в «Автобиографическом романе», не публиковавшемся при жизни Рейснер). Встреча Ларисы и Николая состоялась в 1916 году в ресторане «Привал комедиантов», где собирались представители петербургской богемы. Здесь всегда было шумно и весело: пили дорогое вино, читали стихи, спорили о политике. Увлечение своего супруга Николая Ларисой Анна Ахматова воспринимала спокойно, поскольку подобное случалось многократно. Отношение Ларисы к Гумилёву было крайне эмоциональным и экзальтированным.

Во время войны Гумилев был в рядах действующей армии. Лариса в это время находилась в Петербурге.

Роман Ларисы и Николая оказался недолгим — вскоре выяснилось, что параллельно с Рейснер у поэта были любовные отношения с Анной Энгельгардт, дочерью писателя и поэта Н. И. Энгельгардта, на которой он и женился в 1918 г., что вызвало негодование Ларисы.

Также состояла в длительных отношениях с Сергеем Колбасьевым.

Революция и гражданская война

В 1917 участвует в деятельности комиссии по делам искусств исполкома Советов рабочих и крестьянских депутатов, а после Октябрьской социалистической революции некоторое время занималась работой, связанной с сохранением памятников искусства (в Специальной комиссии по учету и охране Эрмитажа и музеев Петрограда); была секретарём А. В. Луначарского.

В 1918 вступила в РКП(б). В августе 1918 ходила в разведку в занятую белочехами Казань. После нападения отряда белогвардейцев под командованием В. О. Каппеля и Б. В. Савинкова на станции Тюрлема и Свияжск (28 августа 1918) совершила разведывательный рейд из Свияжска через Тюрлему до станции Шихраны (ныне г. Канаш) для восстановления связи между штабом и воинскими частями 5-й армии.

После вступления в ВКП(б) (1918) Рейснер делает единственную в своем роде карьеру женщины — военного политика: в декабре 1918 года Нарком по военным и морским делам Лев Троцкий назначил её (с 20 декабря 1918 года временно, с 29 января 1919 года постоянно) комиссаром Морского генерального штаба РСФСР после службы комиссаром разведывательного отряда штаба 5-й армии, принимавшим участие в боевых действиях Волжско-Камской флотилии.

Вышла замуж за командующего флотилией Фёдора Раскольникова. Надежда Мандельштам, несколько раз навещавшая «мятежную чету», рассказывала, что Раскольников с Ларисой жили в голодной Москве по-настоящему роскошно — «особняк, слуги, великолепно сервированный стол».

С июня 1919 по середину 1920 года Рейснер вновь участвует в боевых действиях, на этот раз — Волжско-Каспийской флотилии, а с лета 1920 года становится сотрудником Политуправления Балтийского флота.

После гражданской войны

Лариса Рейснер в 1920 году.

Во время пребывания в Петрограде в 1920—1921 Рейснер принимает активное участие в литературно-общественной жизни, сотрудничает с петроградским Союзом поэтов, заводит тесное знакомство с А. А. Блоком.

В 1921 году была в Афганистане в составе советской дипломатической миссии, главой которой был её муж Ф. Раскольников. В Афганистане находился и брат Ларисы Игорь Рейснер, один из основателей советского востоковедения. Итогом деятельности молодых дипломатов явилось подписание договора о мире между двумя странами. «Что я делаю? Пишу как бешеная. Загоняю в переплет свой Афганистан», — писала брату Лариса, рассказывая о том, что решила обобщить свои впечатления от поездки в восточную страну (книга Афганистан вышла в 1925). Затем она рассталась с Раскольниковым (хотя он не дал ей развода) и вернулась в Москву, где стала возлюбленной Карла Радека.

Вместе с К. Радеком Рейснер в качестве корреспондента «Красной звезды» и «Известий» побывала в 1923 году в Германии, где была свидетелем Гамбургского восстания. О нём она написала книгу «Гамбург на баррикадах» (1924). Германии посвящены ещё два цикла её очерков — «Берлин в 1923 году» и «В стране Гинденбурга».

После поездки в Гамбург Рейснер рассталась с Радеком, уехала на Донбасс и после поездки написала книгу «Уголь, железо и живые люди» (1925).

Последнее крупное произведение Рейснер — исторические этюды-портреты, посвященные декабристам («Портреты декабристов», 1925).

Смерть

Умерла Лариса Рейснер 9 февраля 1926 года в Москве на 31-м году жизни от брюшного тифа, выпив стакан сырого молока. Мать и брат Игорь выжили. Лариса не оправилась от болезни, поскольку на тот момент была сильно истощена работой и личными переживаниями. В Кремлёвской больнице, где она умирала, при ней дежурила её мать, покончившая самоубийством сразу же после смерти дочери. Писатель Варлам Шаламов оставил такие воспоминания: «Молодая женщина, надежда литературы, красавица, героиня Гражданской войны, тридцати лет от роду умерла от брюшного тифа. Бред какой-то. Никто не верил. Но Рейснер умерла. Похоронена на 20 участке на Ваганьковском кладбище». «Зачем было умирать Ларисе, великолепному, редкому, отборному человеческому экземпляру?» — патетически вопрошал Михаил Кольцов.

Один из некрологов гласил:

Ей нужно было бы помереть где-нибудь в степи, в море, в горах, с крепко стиснутой винтовкой или маузером.

Отзывы о ней

Лариса Рейснер в 1925 году.

Писатель Ю. Н. Либединский ярко описал «необычайную красоту её, необычайную потому, что в ней начисто отсутствовала какая бы то ни было анемичность, изнеженность, — это была не то античная богиня, не то валькирия древнегерманских саг…».

Ю. Зобнин так характеризует её творчество: «Беллетристика Рейснер несет очевидную печать эпигонства, в ней присутствуют штампы модернистской литературы, особенно — акмеизма, с его пристрастием к описательной, „вещной“ изобразительности и риторике. Действительно индивидуальными, яркими по содержанию и по форме оказались очерки Рейснер; в своих художественно-публицистических произведениях Рейснер, наряду с Д. Фурмановым и А. Серафимовичем, стоит у истоков поэтики „социалистического реализма“».

По мнению ряда окружавших её мастеров слова (А. Блок, З. Гиппиус, Вс. Рождественский), поэтический талант Л. М. Рейснер уступал её красоте, а несколько манерный стиль не соответствовал бурной, страстной натуре автора.

Поэт Всеволод Рождественский рассказывал, как посетил «прекрасную комиссаршу» вместе с друзьями Михаилом Кузминым и Осипом Мандельштамом:

«Лариса жила тогда в Адмиралтействе. Дежурный моряк повел по темным, гулким и строгим коридорам. Перед дверью в личные апартаменты Ларисы робость и неловкость овладели нами, до того церемониально было доложено о нашем прибытии. Лариса ожидала нас в небольшой комнатке, сверху донизу затянутой экзотическими тканями… На широкой и низкой тахте в изобилии валялись английские книги, соседствуя с толстенным древнегреческим словарем. На низком восточном столике сверкали и искрились хрустальные грани бесчисленных флакончиков с духами и какие-то медные, натертые до блеска, сосуды и ящички… Лариса одета была в подобие халата, прошитого тяжелыми нитями…».

«Из Москвы приехала Лариса Рейснер, жена известного Раскольникова, — вспоминала тетушка поэта, М. А. Бекетова. — Она явилась со специальной целью завербовать Ал. Ал. в члены партии коммунистов и, что называется, его охаживала. Устраивались прогулки верхом, катанье на автомобиле, интересные вечера с угощеньем коньяком и т. д. Ал. Ал. охотно ездил верхом и вообще не без удовольствия проводил время с Ларисой Рейснер, так как она молодая, красивая и интересная женщина, но в партию завербовать ей его все-таки не удалось, и он остался тем, чем был до знакомства с ней…».

Лев Троцкий в своих мемуарах («Моя жизнь») так вспоминал о Рейснер:

«Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина. После захвата белыми Казани она, под видом крестьянки, отправилась во вражеский стан на разведку. Но слишком необычна была её внешность. Её арестовали. Японский офицер-разведчик допрашивал её. В перерыве она проскользнула через плохо охранявшуюся дверь и скрылась. С того времени она работала в разведке. Позже она плавала на военных кораблях и принимала участие в сражениях. Она посвятила гражданской войне очерки, которые останутся в литературе. С такой же яркостью она писала об уральской промышленности и о восстании рабочих в Руре. Она все хотела видеть и знать, во всем участвовать. В несколько коротких лет она выросла в первоклассную писательницу. Пройдя невредимой через огонь и воду, эта Паллада революции внезапно сгорела от тифа в спокойной обстановке Москвы, не достигнув тридцати лет».

«Не было ни одного мужчины, который бы прошёл мимо, не заметив её, и каждый третий — статистика, точно мною установленная,- врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе». В. Л. Андреев (сын писателя Леонида Андреева).

«Стройная, высокая, в скромном сером костюме английского покроя, в светлой блузке с галстуком, повязанным по-мужски, — так живописал её поэт Всеволод Рождественский. — Плотные темноволосые косы тугим венчиком лежали вокруг её головы. В правильных, словно точёных, чертах её лица было что-то нерусское и надменно-холодноватое, а в глазах острое и чуть насмешливое».

Имея поручение от комфлота передать Л. Рейснер личное письмо, я вечером направился к ней.

Первое, что мне не очень понравилось, — это атмосфера какого-то избранного общества, когда посланца ввели в царство хорошего тона, разместившееся в большой, роскошно убранной и явно купеческой гостиной. И если комната и обстановка служили своего рода трофеем, оставленным удравшим богатеем, за стиль которого нынешняя хозяйка не могла нести ответственности, то состав компании, окружающей крупного политработника и жену комфлота, всецело определялся ее выбором.

Пять или шесть глубоковоспитанных дам восседали вокруг кресла той, которая сейчас являлась старшей среди равных, и трудно было поверить, что она наганом и конем владела лучше, чем вязальными спицами, и спокойно могла стоять на мостике корабля во время артиллерийского боя.

Еще раз я убедился, какой сложный человек был в этой оболочке.

Все занимались «рукоделием», а одна из дам, помоложе, читала вслух какую-то книгу.

С моим приходом заведенный порядок был нарушен. Хотелось ограничиться ролью курьера, однако пришлось рассказать все с момента выхода в операцию с 12-футового рейда.

Через минуту неприятно резануло другое. От имени комфлота доложили, что он ее ждет; уже приготовлена квартира сбежавшего контр-адмирала Сергеева.

— Как он не понимает, что я не смогу жить в этом доме и дышать тем воздухом, которым дышали наши смертельные враги !

Пафос и дрожь голоса от гнева привели в трепет всех дам. А я следил глазами за возмущенной женщиной, шагавшей с пылающими глазами из угла в угол, и не мог понять, насколько эта щепетильность является искренней… Ведь нынешняя гостиная тоже принадлежала не пролетарию. Не знаю, прасолу или рыбопромышленнику, но вижу, что миллионеру.

Чужая душа — потемки. А такой необыкновенной женщины — и подавно.

— Исаков И.С. «Каспий, 1920.» М.: Советский писатель, 1973, стр. 119

В культуре и искусстве

  • Лариса Рейснер стала прообразом женщины-комиссара, изображённой в пьесе «Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского. Экранизирована в 1963 году Самсоном Самсоновым. Исполнительница главной роли — Маргарита Володина.
  • Восторженное отношение к Л. М. Рейснер Б. Л. Пастернака, считавшего её «воплощённым обаянием», дало ему основание назвать Ларисой главную героиню своего романа «Доктор Живаго».
  • О жизни Ларисы Рейснер И. Крамовым написана книга «Утренний ветер».
  • В четвёртой трилогии цикла «Око силы» Андрея Валентинова, написанной в жанре альтернативной реальности, присутствует персонаж Лариса Михайловна по прозвищу «Гондла» («Гондла» — пьеса Николая Гумилева, который ассоциировал Рейснер с Лери, героиней пьесы). Она также замужем за человеком по имени К. Радек.
  • Лариса Рейснер не раз упоминается в романе Бориса Акунина (Чхартишвили) «Другой путь» (2015).
  • В фильме «И вечный бой… Из жизни Александра Блока» (1980) роль Ларисы исполнила Антонина Шуранова.
  • В сериале «Троцкий» её роль исполняет Анастасия Меськова, и она имеет любовную связь с главным героем. Эта связь выдумана Николаем Кузьминым в романе «Сумерки» (1995).

Сочинения

Экспрессионистский, насыщенный метафорами стиль её книг, передающий, как она считала, пафос времени, не принимала пролетарская критика, но именно этот стиль поднимает её прозу, в которой из богатства авторских ассоциаций возникает образ эпохи, над уровнем обычной журналистики.

  • Женские типы Шекспира : 1-2 / Лео Ринус. — Рига : Наука и жизнь, . — 2 т.; 12. — (Миниатюрная библиотека «Наука и жизнь»).
    • Офелия. — 47 с.
    • Клеопатра. — 48 с.
  • «Атлантида». Пьеса, в альманахе «Шиповник», № 21, 1913
  • Гамбург на баррикадах. — Москва, 1924, 1925. — очерки о гамбургском восстании 1923 года.
  • Азиатские повести. — Москва, «Огонек», 1925.
  • Афганистан. — М.-Л., ГИЗ, 1925.
  • Уголь, железо и живые люди. — М.-Л., ГИЗ, 1925.
  • В стране Гинденбурга. — Москва, 1926.
  • Оксёнов И. — Ленинград, 1927.
  • Собрание сочинений. Т.1. — М.-Л., ГИЗ, 1928. — 4 000 экз.
  • Собрание сочинений. Т.2. — М.-Л., 1928.
  • Фронт. — Москва, 1924, 1928, 1932. — книга очерков о гражданской войне.
  • Hamburg auf den Barrikaden. Erlebtes und Erhörtes aus dem Hamburger Aufstand 1923. Berlin 1925
  • Eine Reise durch die deutsche Republik. Berlin 1926
  • РГБ, Отдел рукописей, Ф.245. Рейснер Лариса Михайловна: архивный фонд, 1895—1929. — 819 ед. хр.

> Адреса в Санкт-Петербурге

П. С., ул. Б. Зеленина, 26-б, кв. 42

Примечания

  1. 1 2 3 Рейснер Лариса Михайловна. www.hrono.ru. Дата обращения 28 июля 2016.
  2. РЕЙСНЕР, ЛАРИСА МИХАЙЛОВНА | Энциклопедия Кругосвет. www.krugosvet.ru. Дата обращения 28 июля 2016.
  3. Лариса Рейснер. Дата обращения 28 июля 2016.
  4. Ирена Владимирски Валькирия русской революции
  5. 1 2 Рейснер Лариса Михайловна. Биография, история жизни, творчество, писатели, ЖЗЛ. www.tonnel.ru. Дата обращения 28 июля 2016.
  6. Рейснер // Большая российская энциклопедия : / гл. ред. Ю. С. Осипов. — М. : Большая российская энциклопедия, 2004—2017.
  7. Пастернак // Варлам Шаламов
  8. Казак В. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917 / . — М. : РИК «Культура», 1996. — XVIII, 491, с. — 5000 экз. — ISBN 5-8334-0019-8.. — С. 342.

Литература

  • Пржиборовская, Галина Андреевна. Лариса Рейснер. — М.: Молодая гвардия, 2008. — 487, : ил. с. — (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1086). — ISBN 978-5-235-03073-2.
  • Поляк Л. Рейснер // Литературная энциклопедия: В 11 т. — , 1929—1939. Т. 9. — М.: ОГИЗ РСФСР, Гос. ин-т. «Сов. Энцикл.», 1935. — Стб. 593—596.

Ссылки

В Викицитатнике есть страница по теме: Лариса Михайловна Рейснер

  • Тексты Ларисы Рейснер (на немецком)
  • Larissa Reissner
  • Письма Ф.Раскольникова и Л.Рейснер Л.Троцкому (1922 г.)
  • Лариса Рейснер — Анне Ахматовой
  • Её любил Гумилев, боготворил Блок, сделал героиней Пастернак. А кого выбрала она?
  • Валькирия революции
  • Фото
  • Э. Н. Аламдарова. Велимир Хлебников и Лариса Рейснер.
  • Лариса Рейснер в Антологии «Женская поэзия»
  • Похоронена на 20А участке Ваганьковского кладбища

Лариса Рейснер родилась в Польше в 1895 году в семье известного юриста, профессора права Михаила Рейснера. С 1905 года семья жила в Петербурге, отец и брат Ларисы симпатизировали социал-демократам, были знакомы с Лениным.Акварельный портрет Ларисы Рейснер работы С.Чехонина

Окончив гимназию с золотой медалью, Лариса Рейснер поступила в Психоневрологический институт. Занималась литературным творчеством, в 1915–1916 годах издавала вместе с отцом сатирический литературный журнал «Рудин», призванный «клеймить бичом сатиры и памфлета всё безобразие русской жизни». В нем публиковались Осип Мандельштам и Всеволод Рождественский. В этот период она познакомилась с поэтом Николаем Гумилевым, с которым пережила бурный роман.

После Февральской революции Рейснер вела активную пропаганду среди моряков Балтийского флота, после Октябрьского переворота отвечала за охрану сокровищ Эрмитажа, одновременно работая в газете «Известия». Лариса Рейснер в Петербурге, 1910 г.

Рейснер в работе над очерком

В качестве корреспондента «Известий» Рейснер и была направлена в ноябре 1917 года в Москву.Отправилась она туда военным эшелоном, командиром которого был Фёдор Раскольников. В Москву они прибыли уже мужем и женой. Раскольников стал комиссаром Морского генерального штаба и летом 1918 года был направлен на Восточный фронт. Лариса поехала туда вместе с мужем. Очерки, которые она писала оттуда для «Известий», вошли в дальнейшем в книгу «Фронт».

Рейснер ходила на разведку в занятую чехами Казань, затем в сопровождении всего одного матроса совершила разведывательный рейд в Свияжск. 20 декабря 1918 года народный комиссар РСФСР по военным и морским делам Лев Троцкий назначил нового комиссара Морского генерального штаба — Ларису Рейснер.

Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина. После захвата белыми Казани она под видом крестьянки отправилась во вражеский стан на разведку. Но слишком необычна была ее внешность. Ее арестовали. Японский офицер-разведчик допрашивал ее. В перерыве она проскользнула через плохо охранявшуюся дверь и скрылась. С того времени она работала в разведке. Позже она плавала на военных кораблях и принимала участие в сражениях. Она посвятила гражданской войне очерки, которые останутся в литературе

Троцкий Л.»Моя жизнь»

В 1921 Рейснер в составе советской дипмиссии отправилась в Афганистан — первое государство, установившее дипломатические отношения с Советской Россией. Примерно в это же время Лариса расстается с Раскольниковым и заводит роман с членом ЦК РКП(б) Карлом Радеком.

В 1923 году вместе с Радеком в качестве корреспондента «Красной звезды» была в Германии, где стала свидетелем провалившегося Гамбургского восстания, которое описала в своих книгах.

Умерла Лариса Рейснер в феврале 1926 года в возрасте 30 лет, заразившись свирепствовавшим в то время брюшным тифом.

Пройдя невредимой через огонь и воду, эта Паллада революции внезапно сгорела от тифа в спокойной обстановке Москвы, не достигнув тридцати лет

Троцкий Л.»Моя жизнь»

Лариса Рейснер

АФГАНИСТАН

Наша Азия и Азия по ту сторону границы

I Первый день

На протяжении нескольких сот верст одно и то же: мир. Бледный дол едва отогревается, и от поля к полю, справа и слева до края неба ходят медленные пахари.

За их плугом дымится легкое облако теплой земляной пыли. Вернувшийся домой кавалерист сидит на худой крестьянской лошади, и за ним, подпрыгивая, ползет борона, касаясь земли своей жесткой лаской. Как безумно далеко ушла война! Весенние реки заливают старые окопы, — невозможно себе представить падение снаряда среди робкой зелени озимей, на опушках болотистых рощ.

Бесконечный покой.

II Станция

Все торгуют: азиаты, и крестьяне, и проезжающие красноармейцы. Ничто не сравнится с лицами, составляющими «толчок». Это не люди, а лес. Около крестьянки, предлагающей полотенце, столпились рыжие дубы, несколько пней, сожженных грозой; ветки без листьев, покрытые отсырелой корой, гиблые, изогнутые ивы. И там, где кора лесных лиц нежна и красновата, живет их голос, и этот голос шелестит, поскрипывает или рокочет.

— Сколько? Десять? Даю пять косых.

И, смеясь, как у себя в чаще, великаны качают мохнатыми шапками. В пальцах, разгибающихся, как прутья, приготовленные для плетения корзин, у них зажаты бумажные деньги. Белки глаз из снега, не успевшего растаять на колючих хребтах этой страны. Зрачок — таинственно текущие вешние воды, невидимые, пока молодая луна в них не бросит кусок серебра.

Чистильщик сапог, азиат, сидит на голой коричневой земле и сжимает между колен свою подставку, точно ящик с драгоценностями. Это пушкинский Черномор: это — его огненные глаза и мшистая волна волос на бороде. Равнодушный к судьбе волшебник сидит со своими глянцовитыми ваксами и красной бархатной тряпочкой, вырванной из плаща Людмилы, и бесстрастно наблюдает босые ноги прохожих, до колена выпачканные в грязи. Его лицо темно, а ремесло эфемерно.

III Туркестан

Между совершенно плоским небом и плоской землей дым, уходящий в ничто. Белый лунный свет на мертвых полях, озера и холмы нетающего снега и замурованная тишина на протяжении сотен верст. Дороги, опустошенные копытами Тимура, сожженные зноем и стужей; пустыни, которые не спят и не грезят: они не существуют.

Читать невозможно; жгучие слезы Гейне всасываются черной рыхлой землей. Даже дебелая пышность Елизаветы Петровны, ленивые и грязные анекдоты ее царствования, даже холод Бестужева, мужицкая широта Разумовского, даже шуваловские кружева и ломоносовские оды блекнут в этой степи, где камни из лунного света и облака, окаменевшие в пустоте.

Здесь не может быть истории, этого искусства мертвых. Все относительно на куске земли, где песок смешан с солью и солнечным светом.

IV Полустанок

Киргизка, поставив под овцу неопрятный глиняный сосуд, лениво выпрастывает ее продолговатые сосцы. Возле матери шелковистый ягненок на больших и слабых ногах. Его мордочка, которой он тыкается в подол дикарки и в пустое вымя матери, имеет чистый античный рисунок, — тот беспомощный и порочный профиль, который так любил ампир. Пахнет азиатским жильем, горькими травами и мехом. В степи нежнейший звон ветра в сухих прошлогодних травах. Поют песчаные холмы, где согретые солнцем пески пересыпаются, как жемчуг, восходят волной, падают в мгновенные долины и опять ссыпаются в подвижный вал с серафической, непрестанной и сонливой музыкой.

Воздух полон степных жаворонков. Тысячи влюбленных крылий трепещут в синем и золотом и с легким стоном тают в ослепительном блеске неба, и небо ими полно, как ангелами.

Холмы золотого песку, с которого верблюды неторопливо снимают зеленоватый пушок.

Долины, точно янтарные чаши, поставленные рядом, полные запаха трав и, как пену, источающие червонный свет. Холм у холма — это сот возле сота: они медленно наполняются огненным медом дня.

V

…Как далеко мы уже уехали. Не на сотни и тысячи верст, а на много сот лет, на целую вечность в прошлое. Здесь ведь скалы, пески и ущелья — как вчерашний, едва истекший день — помнят Тамерлана; и скрип его диких повозок, иноходь его конницы еще живет там, где теперь лежит железная дорога.

Сколько солнца, меда и целебных запахов источает пустыня, каким темным изумрудом пылает Ташкент, и, наконец, эта средневековая Бухара!

Здесь есть крытые базары, которые тянутся на две-три версты. Они прохладны, под крышей воркуют голуби, в щели льется золотой полуденный дождь, а справа и слева, у порога крохотных лавок сидят пестрые халаты, чалмы белее снега, и старики с бородами пророков, высчитывая барыши и плутни, покоятся с видом богов и нюхают влажные розы.

Везде бегут крохотные ослики с вьюками свежего клевера и тростника, с женами в чадрах, бог знает с чем. Иногда среди этой толчеи проезжает наш кавалерист в высоком шлеме, и со спины он выглядит как победитель Иерусалима, паладин Красной Звезды.

И все-таки, несмотря на пестроту красок, блеск и внешнюю упоительную красоту этой жизни, меня обуревает ненависть к мертвому Востоку. Ни проблеска нового творческого начала, ни одной книги на тысячи верст. Упадок, прикрытый однообразным и великолепным течением обычаев. Ничего живого. И, в конце концов, эти города неумолимо идут к вымиранию, к праху, пыли, — все к той же пустыне, из которой они возникли.

Лучше всего сады и гаремы. Сады полны винограда, низкорослых деревьев, озер, лебедей, вьющихся роз, палаток, граната, голубизны, пчелиного гуденья и старинных построек, да и аромата, конечно. Такого крепкого и густого, что хочется закрыть глаза, лечь на раскаленные плиты маленького раскаленного двора и быть легче ласточек, легче маленьких деревянных столбиков, на которых висят в густом воздуха старинные баллюстрады. Под деревьями расстилают ковры, подают чай с пряными сластями. И тишина такая, что ручьи немеют, и деревья перестают цвести.

А вот и гарем. Крохотный дворик, на который выходит много дверей. За каждой дверью — белая комната, расписанная павлиньими хвостами, убранная сотнями маленьких чайников, которые стоят в нишах парочками, один большой и один маленький, совсем как голубь с голубкой. И в каждой комнате живет женщина-ребенок, лет тринадцати-четырнадцати, низкорослая, как куст винограда.

Все они опускают глаза и улыбку прикрывают рукой. Их волосы заплетены в сотню длинных черных косичек. Они бегают по коврам босиком, и миниатюрные ногти их ног выкрашены в красный цвет. Лукавые и молчаливые, эти бесенята в желтых и розовых шальварах уселись вокруг меня, потом придвинулись, потрогали своими прохладными ручками, засмеялись и заболтали, как птицы. Кажется, мы очень друг другу понравились. В общем они — очаровательнейшее вырождение из всех, какие мне пришлось видеть.

VI

Кушка — пограничный пункт между Россией и Афганистаном. Вокруг его старинной крепости громоздятся пыльные песчаные горы. Ветер подымает на их склоне тучи желтого праха и разносит его, как пепел целого мира, сожженного неизвестным завоевателем.

Но улицы городка тенисты, вдоль тротуаров шумят ручьи, ленивые тутовые деревья, разомлев от жары, роняют переспелые ягоды на чистые дворы казарм, на крыши и пороги выбеленных домов, в которых расквартирован гарнизон. Словом, настоящий пограничный городок, белый, зеленый и крепкий, со своим военным населением и тревожной бдительностью, превозмогающий и жару, и лень, и лихорадку. Лихие, деловитые коменданты, седые трубачи и племена, угоняющие друг у друга еженощно стада жирных баранов; эти угоны и есть преткновение нашей восточной политики, знаменитый джемшидский вопрос.

Лариса Рейснер

АФГАНИСТАН

Наша Азия и Азия по ту сторону границы

I Первый день

На протяжении нескольких сот верст одно и то же: мир. Бледный дол едва отогревается, и от поля к полю, справа и слева до края неба ходят медленные пахари.

За их плугом дымится легкое облако теплой земляной пыли. Вернувшийся домой кавалерист сидит на худой крестьянской лошади, и за ним, подпрыгивая, ползет борона, касаясь земли своей жесткой лаской. Как безумно далеко ушла война! Весенние реки заливают старые окопы, — невозможно себе представить падение снаряда среди робкой зелени озимей, на опушках болотистых рощ.

Бесконечный покой.

II Станция

Все торгуют: азиаты, и крестьяне, и проезжающие красноармейцы. Ничто не сравнится с лицами, составляющими «толчок». Это не люди, а лес. Около крестьянки, предлагающей полотенце, столпились рыжие дубы, несколько пней, сожженных грозой; ветки без листьев, покрытые отсырелой корой, гиблые, изогнутые ивы. И там, где кора лесных лиц нежна и красновата, живет их голос, и этот голос шелестит, поскрипывает или рокочет.

— Сколько? Десять? Даю пять косых.

И, смеясь, как у себя в чаще, великаны качают мохнатыми шапками. В пальцах, разгибающихся, как прутья, приготовленные для плетения корзин, у них зажаты бумажные деньги. Белки глаз из снега, не успевшего растаять на колючих хребтах этой страны. Зрачок — таинственно текущие вешние воды, невидимые, пока молодая луна в них не бросит кусок серебра.

Чистильщик сапог, азиат, сидит на голой коричневой земле и сжимает между колен свою подставку, точно ящик с драгоценностями. Это пушкинский Черномор: это — его огненные глаза и мшистая волна волос на бороде. Равнодушный к судьбе волшебник сидит со своими глянцовитыми ваксами и красной бархатной тряпочкой, вырванной из плаща Людмилы, и бесстрастно наблюдает босые ноги прохожих, до колена выпачканные в грязи. Его лицо темно, а ремесло эфемерно.

III Туркестан

Между совершенно плоским небом и плоской землей дым, уходящий в ничто. Белый лунный свет на мертвых полях, озера и холмы нетающего снега и замурованная тишина на протяжении сотен верст. Дороги, опустошенные копытами Тимура, сожженные зноем и стужей; пустыни, которые не спят и не грезят: они не существуют.

Читать невозможно; жгучие слезы Гейне всасываются черной рыхлой землей. Даже дебелая пышность Елизаветы Петровны, ленивые и грязные анекдоты ее царствования, даже холод Бестужева, мужицкая широта Разумовского, даже шуваловские кружева и ломоносовские оды блекнут в этой степи, где камни из лунного света и облака, окаменевшие в пустоте.

Здесь не может быть истории, этого искусства мертвых. Все относительно на куске земли, где песок смешан с солью и солнечным светом.

IV Полустанок

Киргизка, поставив под овцу неопрятный глиняный сосуд, лениво выпрастывает ее продолговатые сосцы. Возле матери шелковистый ягненок на больших и слабых ногах. Его мордочка, которой он тыкается в подол дикарки и в пустое вымя матери, имеет чистый античный рисунок, — тот беспомощный и порочный профиль, который так любил ампир. Пахнет азиатским жильем, горькими травами и мехом. В степи нежнейший звон ветра в сухих прошлогодних травах. Поют песчаные холмы, где согретые солнцем пески пересыпаются, как жемчуг, восходят волной, падают в мгновенные долины и опять ссыпаются в подвижный вал с серафической, непрестанной и сонливой музыкой.

Воздух полон степных жаворонков. Тысячи влюбленных крылий трепещут в синем и золотом и с легким стоном тают в ослепительном блеске неба, и небо ими полно, как ангелами.

Холмы золотого песку, с которого верблюды неторопливо снимают зеленоватый пушок.

Долины, точно янтарные чаши, поставленные рядом, полные запаха трав и, как пену, источающие червонный свет. Холм у холма — это сот возле сота: они медленно наполняются огненным медом дня.

V

…Как далеко мы уже уехали. Не на сотни и тысячи верст, а на много сот лет, на целую вечность в прошлое. Здесь ведь скалы, пески и ущелья — как вчерашний, едва истекший день — помнят Тамерлана; и скрип его диких повозок, иноходь его конницы еще живет там, где теперь лежит железная дорога.

Сколько солнца, меда и целебных запахов источает пустыня, каким темным изумрудом пылает Ташкент, и, наконец, эта средневековая Бухара!

Здесь есть крытые базары, которые тянутся на две-три версты. Они прохладны, под крышей воркуют голуби, в щели льется золотой полуденный дождь, а справа и слева, у порога крохотных лавок сидят пестрые халаты, чалмы белее снега, и старики с бородами пророков, высчитывая барыши и плутни, покоятся с видом богов и нюхают влажные розы.

Везде бегут крохотные ослики с вьюками свежего клевера и тростника, с женами в чадрах, бог знает с чем. Иногда среди этой толчеи проезжает наш кавалерист в высоком шлеме, и со спины он выглядит как победитель Иерусалима, паладин Красной Звезды.

И все-таки, несмотря на пестроту красок, блеск и внешнюю упоительную красоту этой жизни, меня обуревает ненависть к мертвому Востоку. Ни проблеска нового творческого начала, ни одной книги на тысячи верст. Упадок, прикрытый однообразным и великолепным течением обычаев. Ничего живого. И, в конце концов, эти города неумолимо идут к вымиранию, к праху, пыли, — все к той же пустыне, из которой они возникли.

Лучше всего сады и гаремы. Сады полны винограда, низкорослых деревьев, озер, лебедей, вьющихся роз, палаток, граната, голубизны, пчелиного гуденья и старинных построек, да и аромата, конечно. Такого крепкого и густого, что хочется закрыть глаза, лечь на раскаленные плиты маленького раскаленного двора и быть легче ласточек, легче маленьких деревянных столбиков, на которых висят в густом воздуха старинные баллюстрады. Под деревьями расстилают ковры, подают чай с пряными сластями. И тишина такая, что ручьи немеют, и деревья перестают цвести.

А вот и гарем. Крохотный дворик, на который выходит много дверей. За каждой дверью — белая комната, расписанная павлиньими хвостами, убранная сотнями маленьких чайников, которые стоят в нишах парочками, один большой и один маленький, совсем как голубь с голубкой. И в каждой комнате живет женщина-ребенок, лет тринадцати-четырнадцати, низкорослая, как куст винограда.

Все они опускают глаза и улыбку прикрывают рукой. Их волосы заплетены в сотню длинных черных косичек. Они бегают по коврам босиком, и миниатюрные ногти их ног выкрашены в красный цвет. Лукавые и молчаливые, эти бесенята в желтых и розовых шальварах уселись вокруг меня, потом придвинулись, потрогали своими прохладными ручками, засмеялись и заболтали, как птицы. Кажется, мы очень друг другу понравились. В общем они — очаровательнейшее вырождение из всех, какие мне пришлось видеть.

Лариса Рейснер (59 стр.)

Лариса еще не знает «Сонетов к Орфею» Рильке, они будут написаны в 1923 году, но по другим предваряющим «Сонеты» стихам она поняла, что у Рильке все вещи ведут, если не пройти мимо них, в неведомое, в бесконечность. Чем больше узнаешь, тем больше непознанного, тем обширнее бездна перед глазами. «Кто открыл в себе эту бездну, – через 50 лет напишет другой поэт, постигающий Рильке, Зинаида Миркина, – тот открыл общность со всем миром. Но для одних этот провал во внутреннюю бездну – счастье, океанский прилив жизни. Для других оттуда веет космическим холодом. Там внутри – единение. Здесь на поверхности все больше и больше разъединение. На поверхности – массы, внутри – единицы. И вступающий во внутренний мир, вступает в одиночество… Только тогда художник может донести миру высшую глубинную реальность…»

Лариса Михайловна в сборнике Рильке «Книга нищеты и смерти» увидела близкое своему устремлению, своей творческой природе, своим идеям. По Рильке, чтобы иметь истинный опыт жизни, надо пройти через опыт смерти. Созидающая сила, источник жизни – в подземных корнях, в усилиях «мертвых». Смерть возвращает нас к нашему невидимому началу, к точке, где начинается незримая работа Духа.

С Борисом Пастернаком была и другая общая тема – музыка. Говоря о романе Рильке «Записки Мальте Лаудиса Бригге», Лариса Рейснер признается: «Музыка касается поэзии, она – светлое ее преддверие… Пересказать отношения Мальте и его кузины невозможно. Они лежат в той области, где одно искусство предсказывает другое, где страсти бесплотны и постоянны, как творчество».

Какие стихи Рильке читались во время беседы на Воздвиженке? Наверное, те, где ощущались медитативный ритм, любимая рильковская кантиленная замедленность. Возможно, среди них была «Ночная езда»:

Помню вихрем на осатанелых
вороных, орловских рысаках —
в час, когда при фонарях, на белых,
сумраком залитых островах,
по ночному улицы мертвы, —
мы катили, нет – летели, мчали
и дворцов громады огибали,
и ограды пасмурной Невы
замирали от броженья ночи,
где земля и небо наугад,
в час, когда округу что есть мочи
травяным настоем Летний сад
одурял и статуи скользили
мимо нас и спрятаться спешили
в зыбком полумраке, – мы катили;
помню отступил назад
город. Вдруг постиг он, что его
вовсе не было, что одного
он покоя жаждет, – как больной,
приступом ошеломлен, разбит,
верует, когда очнется снова,
что от сновидения дурного
навсегда избавился: гранит,
отпустивший мозг полуживой,
канул, точно в воду, и забыт.

(Перевод В. Летучего)

Л. Рейснер: «Вот еще один пример удивительной художественной правдивости Рильке. Совсем не зная России, почти не покидая своей комнаты на Васильевском острове, он сумел так написать о Петербурге в стихах, как это делал до него только Пушкин и ни один из наших современных поэтов… Прочтите русскому, не знающему ни слова по-немецки, десять заключительных строк из «Ночной поездки». Он улыбнется и ответит: «Твоих оград узор чугунный, твоих задумчивых ночей «… Почему? Потому что это Россия, Нева и чистый великорусский говор…»

Борис Пастернак признавался в «Людях и положениях»: «Сколько бы я ни разбирал и ни описывал его особенностей, я не дам о Рильке понятия, пока не приведу из него примеров, которые я нарочно перевел для этой главы…»

ЗА КНИГОЙ
Я зачитался. Я читал давно.
С тех пор, как дождь пошел хлестать в окно.
Весь с головою в чтение уйдя,
Не слышал я дождя.
Я вглядывался в строки, как в морщины
Задумчивости, и часы подряд
Стояло время или шло назад.
Как вдруг я вижу, краскою карминной
В них набрано: закат, закат, закат.
Как нитки ожерелья, строки рвутся,
И буквы катятся куда хотят.
Я знаю, солнце, покидая сад,
Должно еще раз было оглянуться
Из-за охваченных зарей оград.
А вот как будто ночь по всем приметам.
Деревья жмутся по краям дорог,
И люди собираются в кружок
И тихо рассуждают, каждый слог
Дороже золота ценя при этом.
И если я от книги подыму
Глаза и за окно уставлюсь взглядом,
Как будто близко все, как станет рядом,
Сродни и впору сердцу моему.
Но надо глубже вжиться в полутьму
И глаз приноровить к ночным громадам,
И я увижу, что земле мала
Околица, она переросла
Себя и стала больше небосвода,
И крайняя звезда в конце села,
Как свет в последнем домике прихода.

Глава 23
НЕЗАБЫВАЕМЫЙ 1918 ГОД

И наша жизнь, как наша эпоха,

как мы сами, мы долгие годы,

предшествующие 18 году, и мы

Великий, навеки незабываемый18 год.

Л. Рейснер

Я могу желать своему народу только пути правильного и прямого, точно соответствующего его исторической всечеловеческой миссии, и заранее знаю, что этот путь – страдание и мученичество.

Что мне до того, будет ли он вести через монархию, социалистический рай или капитализм – все это только различные виды пламени, проходя через которые, перегорает и очищается человеческий дух.

М. Волошин. 17 мая 1920 года

В вестибюле матросской казармы в начале Гражданской войны стоят два интеллигента и по-немецки друг другу что-то говорят. А ведь немецкий фронт опять существует. Докажи потом, что они читали стихи Рильке. Вот уж действительно, как сказал Шкловский, путь у Ларисы Рейснер был вполветра, вразрез.

Деклассированные

В романе «Рудин» есть признание Ларисы об отце, по сути, о себе самой: «Но в жизни людей, перешедших с правого берега на левый, есть скрытая трагическая черта, особенно, если они покидают прежний лагерь без покаяния и пришибленного стыда за свое рождение, за жестокое превосходство класса, которому принадлежат по роду, по корням, по имени, если деклассированный – не кающийся дворянин, а гордый герценовский rеfugie (изгнанник. – Г. П.) – не хочет нести ответственности за грехи предков, ему приходится тяжело. Он – отверженец, поставленный вне закона, ненавидимый «своими» как изменник, и никогда не сольется с новой средой – как бы верно ни служил ее знаменем. Его оценят как союзника, как бойца, но руку, которую он протянет в порыве старой, барской, рыцарственной романтики, – ее не примут. Тут нет ничьей вины: в среде политических бойцов, которых знание Макиавеллиевых истин давно отучило от культа порывов, прямолинейная честность и окостенелая принципиальность, которая не может согнуться ни для гибкого строения партий, ни для фехтовальной быстроты и изменчивости парламента и печати, неудобна, смешна и обременительна. Поэтому деклассированные так и остаются стоять одни в неловкой позе, с бескорыстным пафосом, который звучит нелепо и еще более нелепо отскакивает от холодной тактики, от спокойных приемов политической борьбы. Каторга и война одни уравнивают и очищают: за общей решеткой и под пулями забываются все тайные неприязни и люди действительно становятся братьями».

Федор Раскольников 16 июля назначен членом Реввоенсовета Восточного фронта. Положение на Восточном фронте тяжелое. 10 июля командующий этим фронтом, левый эсер Муравьев поднял мятеж против советской власти в Симбирске. Регулярных частей Красной армии тогда было еще мало. Воевали отряды из рабочих и беднейших крестьян. Каждый отряд воевал сам по себе. Многие еще не умели правильно обращаться с оружием. Анархия в этих отрядах была популярна. Требовалось время, чтобы создать батальоны, полки, армии, аппарат управления, снабжения. Нужны были комиссары. К октябрю 1918 года Белая армия имела 200 тысяч человек, Красная – 40 тысяч. Одна только Америка передала белым 200 тысяч винтовок, миллионы патронов, снарядов, обувь.

В очерке «Свияжск», вошедшем потом в книгу «Фронт», Лариса Рейснер писала: «При этом надо помнить, что работать приходилось в 1918 году, когда еще бушевала демобилизация, когда на улицах Москвы появление хорошо одетого отряда красногвардейцев вызывало настоящую сенсацию. Ведь это значит идти против усталости 4-х лет войны, против течения, против вешних вод революции, разносивших по всей стране обломки аракчеевской дисциплины, бурную ненависть ко всему, что напоминало старый офицерский окрик, казарму и солдатчину. Не среднее становилось нормой обязательной для всех, а именно лучшее, гениальное, выдуманное ими самими в самый горячий и творческий момент борьбы».

Лариса выехала на фронт, в Казань, вместе с мужем. Уже 21 июля в газете «Гражданская война» появляется ее очерк «С пути».

Шестнадцатилетняя Елизавета Драбкина тоже была под Казанью, в Свияжске, и в своей документальной повести «Черные сухари» описала и встречу с Ларисой Рейснер, и творчество юных красноармейцев:

«Очень быстро наш овин обрел обжитой, советский, коммунистический вид… развесили самодельные кумачовые плакаты с лозунгами, принятыми после жарких дебатов:

Вспомни, кем ты был, и тогда поймешь, что ждет тебя, если ты не победишь!

Солдат революции, это значит, что твой главнокомандующий – революция!

Твоя молитва состоит всего из четырех слов: пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Твой воинский устав тоже состоит из четырех слов: мир хижинам – война дворцам!»

Е. Драбкина пишет о гимназисте, взятом в плен, который «смотрел на нас полными ненависти глазами. Он отказался отвечать на вопросы и, выходя из овина, его вели в штаб армии, а он думал, что на расстрел, – громко крикнул:

– Да здравствует Учредительное собрание!»

За эту идею ушли воевать однокурсники Ларисы Рейснер по университету: поэт Вивиан Итин, ее друг; поэт Георгий Маслов, погибший от тифа в колчаковской армии.

Лариса Рейснер: «Льву Троцкому на память о Казани и непутевом комиссаре разведки»

Своей ослепительной красотой эта женщина чуть не сорвала заседание Совнаркома прямо при Ленине

10 сентября 1918 года Казань после почти месячного пребывания там белой армии вернулась в руки большевиков. Их лидеры оценивали эту победу как решающую в судьбе революции. «БИЗНЕС Online» рассказывает об участии в тех событиях легендарной Ларисы Рейснер, которая в поисках мужа чуть не погибла, отправившись в захваченный врагом город.

Лариса Рейснер

«ГОРДОСТЬ ШЛА ВСЕМ РЕЙСНЕРАМ, КАК МУШКЕТЕРАМ ПЛАЩ И ШПАГА»

Она олицетворяла большевистскую революцию и была революционеркой по сути. Но не сумасшедшей ортодоксальной экстремалкой типа Софьи Перовской, Марии Спиридоновой или Веры Засулич. Всезнающий и известный в свое время телеведущий авторской программы «Мой серебряный шар» Виталий Вульф в своем коллекционном издании под говорящим названием «50 величайших женщин» включил ее в другую компанию — с Ольгой Книппер-Чеховой, Верой Холодной, Анной Павловой, Фаиной Раневской, Мэрилин Монро, Марлен Дитрих, Эльзой Триоле, Эдит Пиаф, Жаклин Кеннеди-Онассис, принцессой Дианой…

Дочь профессора права нескольких европейских университетов Михаила Рейснера, знакомого с Августом Бебелем, Карлом Либкнехтом, Владимиром Лениным, она родилась в Польше, жила и училась в Германии, во Франции, в столице Российской империи. Несколько месяцев ей, еще девочке, преподавал литературу писатель Леонид Андреев. Окончив гимназию с золотой медалью, Лариса поступила в Психоневрологический институт и одновременно стала посещать цикл лекций по истории политических учений в университете. У нее, как и у всей семьи, тогда были два увлечения: политика и литература.

«Все в семье были талантливы; прекрасно осознавая это, они были горды, — пишет Вульф. — Гордость — это было главное семейное качество Рейснеров». Как вспоминал Вадим Андреев, сын писателя Леонида Андреева, прекрасно знавший эту семью, «гордость шла Рейснерам, как мушкетерам Александра Дюма плащ и шпага». Еще вспоминали, что всем Рейснерам была свойственна игра на публику, стремление выделиться, прославиться… И свойство, часто встречавшееся среди тогдашней прогрессивной интеллигенции: любовь ко всему человечеству при полном пренебрежении каждым человеком в отдельности. Все остальные — кроме немногих избранных — были призваны лишь быть зрителями тех спектаклей, которые Рейснеры ставили на сцене жизни.

Примой театра Рейснеров была, конечно же, Лариса. Рослая, стройная, обладающая яркой красотой, цепким умом и определенным талантом, она с детства привыкла блистать. Вадим Андреев вспоминал: «Когда она проходила по улицам, казалось, что она несет свою красоту, как факел… Не было ни одного мужчины, который прошел бы мимо, не заметив ее, и каждый третий — статистика, точно мной установленная, — врывался в землю столбом и смотрел вслед».

Поэт Всеволод Рождественский был свидетелем ее появления на балу: «Я стоял у стены и смотрел на танцующих… И вдруг прямо перед собой у входа я увидел только что появившуюся маску в пышно разлетавшемся бакстовском платье. Ее ослепительно точеные плечи, казалось, также отражали все огни зала. Ореховые струящиеся локоны, перехваченные тонкой лиловой лентой, падали легко и свободно. Ясно и чуть дерзко светились глаза в узкой прорези бархатной полумаски. Перед неизвестной гостьей расступались, оглядывали ее с восхищением и любопытством. Она же, задержавшись на минуту на пороге, плыла шуршащим облаком…»

Лев Троцкий писал о ней: «Внешность олимпийской богини, ее иронический ум сочетался с мужеством воина». Осип Мандельштам в посвященном Ларисе «Мадригале» сравнивал ее с зеленоглазой русалкой, а Николай Гумилев воспевал ее «ионический завиток». Борис Пастернак, считавшей ее «воплощенным обаянием», назвал Ларисой главную героиню своего романа «Доктор Живаго»…

РЕВОЛЮЦИЯ КАК СПАСИТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО ОТ ЛЮБВИ

И вот с этой великосветской дамы советской писатель и драматург Всеволод Вишневский пишет образ… Комиссара! Речь идет о его знаменитой пьесе «Оптимистическая трагедия» и не менее знаменитой ее киноэкранизации (отметим в скобках, что она была признана фильмом 1963 года и на XVI Каннском кинофестивале удостоена приза «За наилучшее воплощение революционной эпопеи», а исполнительница главной роли Маргарита Володина — актрисой года). Мы уже упоминали, что наряду с литературой и мужским поклонением политика была не менее сильным увлечением нашей героини. После неудавшегося страстного романа с Николаем Гумилевым (по некоторым версиям, он сделал-таки ей предложение, но она отказала, боясь нанести удар Анне Ахматовой, которая в то время была супругой поэта и перед талантом которой Лариса просто преклонялась; по другим — она не простила Гумилеву связь и последующий затем брак с Анной Энгельгард), Рейснер с головой окунается в революцию, то ли спасаясь от несчастной любви, то ли в поисках себя.

После Октябрьского переворота Рейснеры оказались среди победителей. Отец, Михаил Андреевич, входил в комиссию по составлению декретов новой власти. Брат, Игорь Рейснер, работал в Народном комиссариате юстиции и Коммунистической академии. Не отстает и Лариса. После Февраля она вела активную пропагандистскую работу среди моряков Балтийского флота — как известно, именно моряки-балтийцы сыграли главную роль в октябрьских событиях. Существует легенда, что во главе балтийцев, взобравшихся ночью 25 октября на палубу крейсера «Аврора» и распорядившихся дать тот самый холостой залп, сигнал к штурму, была женщина невероятной красоты…

«Она утвердилась, нашла самое себя, а именно в огне и крови революции, где надо было убеждать, командовать, повелевать, рисковать жизнью, — все это будоражило ее кровь. Она была рождена не поэтессой, а отважным комиссаром. Став впоследствии комиссаром Балтфлота, она прямо-таки упивалась этой новой значительной ролью. В морской черной шинели, элегантная и красивая, отдавала приказы революционным матросам, как королева — пажам», — пишет сайт peoples.ru.

Сразу после Октябрьского переворота Лариса работала под началом наркома просвещения Анатолия Луначарского — отвечала за охрану сокровищ Зимнего дворца. Параллельно была корреспондентом газеты «Известия». Именно в этом качестве в ноябре 1917 года она отправилась в Москву. Ей предложили ехать военным эшелоном. На вокзале Лариса услышала фамилию командира Раскольникова, попросила отвести к нему. Представившись, она напросилась ехать вместе с ним, понимая, что отказа не последует. Федор Федорович Раскольников (настоящая фамилия Ильин) был одним из виднейших деятелей большевистской партии. Он возглавил отряд матросов, который был послан в Москву, где еще продолжались бои. Однако к моменту прибытия эшелона бои в Москве уже прекратились, и через несколько дней Раскольникова вызвали в Петроград. Вместе с ним уехала Лариса. С поезда они сошли уже мужем и женой.

17 ноября 1917 года Раскольников был назначен комиссаром Морского генерального штаба. Лариса всегда была рядом. Настолько, что из-за нее у Раскольникова были неприятности. Однажды она попросила мужа взять ее на заседание Совнаркома, членом которого был Раскольников. Она пришла — вызывающе красивая, невероятно элегантная, благоухая духами, в модных высоких красных ботинках. На фоне мужчин в потрепанных военных мундирах и поношенных костюмах она смотрелась фантастически. Ленин косился на нее, постепенно раздражаясь, затем потребовал вывести всех посторонних, а оставшимся наркомам устроил разнос. Впредь пускать на заседания посторонних было запрещено.

Летом 1918 года Раскольников был направлен на Восточный фронт — к тому времени самый напряженный участок боевых действий. Лариса поехала с ним, она была назначена заведующей агитацией и пропагандой при реввоенсовете фронта. Кроме того, «Известия» поручили ей регулярно писать о ходе боевых действий: из очерков, написанных в волжском походе, составилась потом книга «Фронт».

Муж Ларисы Рейснер Федор Раскольников

«ДЕЗЕРТИРСТВО» В ЛОГОВО ВРАГА

«В августе 1918 ходила в разведку в занятую белочехами Казань», — утверждает «Википедия». Да, она там побывала. Но только ли по служебной надобности комиссар разведки Рейснер отправилась в самое логово? Давайте обратимся к первоисточнику. Итак, очерк, который открывает книгу «Фронт», так и называется: «Казань». На первой странице машинописного варианта значится: «Дорогому Льву Давыдовичу (так в оригинале — прим. ред.) на память о Волге, Свияжске, Казани и о непутевом комиссаре разведки, которому так хорошо и вольно дышалось воздухом 18-го, незабываемого года». Почему это вдруг — «непутевом»? И что это за «вольный воздух» в военное время?

В этом вполне документальном очерке автор описывает, как добравшись до Свияжска, куда стекались все отступающие из Казани, она не находит там любимого мужа. Более того. «Приходит телеграмма, что Ф. Ф. взят в плен белогвардейцами». Вот тут-то она и решает бросить все и вернуться в захваченный противником город на его поиски и выручку. А истинные цели своего смертельно опасного демарша маскирует «под разведку». Это, вообще-то, называется злоупотреблением служебным положением, что не приветствуется даже в мирное время. Не говоря уже о несанкционированном оставлении воинской части во времена военные. Но любовь и вольный воздух даже в момент смертельной угрозы — стихия Ларисы Михайловны.

«Товарищ Бакинский пишет на крохотной папиросной бумаге пропуск через все наши линии. И, лукаво подмигнув голубым глазом, „пойдете, — говорит, — к командиру Латышского полка, он вам, наверное, даст двух лошадей до передовой линии“. И правда, латыши помогли… Помогла и маленькая ложь: пришлось сочинить, что Раскольников тоже латыш, не совсем, но по матери», — сознается в должностном преступлении автор «Фронта».

Так случилось, что вместе с молоденьким и неунывающим красноармейцем Мишей в захваченной Казани они оказываются в большом доме… местного пристава полиции! Тот активно сочувствовал «новой власти», регулярно доносил на тех своих постояльцев, которые ему показались «неблагонадежными». Супруга командира красной Волжской флотилии Раскольникова, а в собственной должности — комиссар разведки, Лариса представилась хозяину женой белого офицера, которая разыскивает своего мужа (последнее было чистой правдой). После этого Миша уходит в город «осмотреться»…

«КАК ХОРОШ БЕЛЫЙ РЕЖИМ НА ТРЕТИЙ ДЕНЬ ОТ СВОЕГО СОТВОРЕНИЯ!»

«Ни вечером, ни утром следующего дня не вернулся мой спутник, — читаем далее в очерке „Казань“. — Я осталась одна, без денег и документов.

Пристав заволновался, но затем решил, что моего „мужа“ как офицера-добровольца могли просто мобилизовать в штабе, куда он явился, — и посоветовал съездить в город, навести справки.

Знакомые улицы, знакомые дома, и все-таки их трудно узнать. Точно десять лет прошло со дня нашего отступления. Все другое и по-другому. Офицеры, гимназисты, барышни из интеллигентных семейств в косынках сестер милосердия, открытые магазины и разухабистая, почти истерическая яркость кафе, — словом, вся та минутная и мишурная сыпь, которая мгновенно выступает на теле убитой революции.

В предместье трамвай остановился, чтобы пропустить подводу, груженную все теми же голыми, торчащими, как дерево, трупами расстрелянных рабочих. Она медленно, с грохотом, тащилась вдоль забора, обклеенного плакатами: „Вся власть — Учредительному собранию“. Вероятно, люди, налепившие это конституционное вранье, не думали, что их картинки станут частью такого циничного, общепонятного революционного плаката.

Белый штаб помещался на Грузинской улице. В общем, без особого труда удалось получить пропуск в канцелярию; мимо меня пробежали штабные офицеры, всего несколько дней тому назад служившие в Реввоенсовете. У всех дверей часовые — гимназисты, мальчики пятнадцати-шестнадцати лет. Вообще вся провинциальная интеллигенция встрепенулась, бросилась в разливанное море суетливой деловитости, вооружилась и занялась государственными делами в масштабе любительского Красного Креста, любительского шпионажа и самопожертвования на алтарь Отечества, декорированного лихими галифе, поручичьими шпорами и усами.

Боже, как хорош белый режим на третий день от своего сотворения! Как бойко стучат машинистки, какие милые, интеллигентные женские лица над ремингтонами. У дверей кабинета два лихача-солдата, вроде тех, что каменели в старину у царской ложи, — из этих дверей порою выплывает в свежей рубашке, в распахнутом кителе и душистых усах, о, какой если не генерал, то вроде него — полковник или капитан, и как нежно, одухотворенно и скромно плавают на чиновничьей и военной поверхности жирные, хотя и редкие, пятна истинного просвещения; как кокетливо выглядывают из-за обшлага наши университетские значки.

О, alma mater, гнездилище российской казенной учености, и твой тусклый луч позлащает сии эполеты, аксельбанты и шпоры. В одно из посещений штаба мне даже довелось видеть в приемной поручика Иванова, этого Мадемуазель Фифи белогвардейской Казани, настоящего профессора, в крылатке, в скромной шляпе с мягкими полями, с теми пышными и чистыми сединами, какие после Тургенева носили все ученые-народолюбцы, кумиры «чуткой передовой молодежи», который вполголоса быстро-быстро сообщал лениво и пренебрежительно слушавшему его юнкеру всякие особые секреты по части неблагонадежных элементов, спрятавшихся в его квартале…

Дня два продолжались мои визиты на Грузинскую; от нескольких секретарей и дежурных удалось окончательно узнать список расстрелянных и бежавших друзей. Пора было подумать об обратном исходе.

Пристав, тщетно прождав моего без вести пропавшего «мужа», начал проявлять признаки беспокойства; денег не было ни гроша, и мои подвальные соседи настойчиво советовали уходить, пока не поздно. Да и жизнь в постоянной лжи, в ежедневном разговоре на тему о жидах, коммунистах и грядущих победах святого православного оружия становилась невыносимой. Однажды утром я тихонько оделась, ощупала в кармане засохшую корку хлеба, в которой окаменел запрятанный в мякиш пропуск, и решила уйти из дому, чтобы уж не возвращаться в него никогда. Жена рабочего успела всунуть мне в руку трехрублевую бумажку. Но у ворот меня остановил пристав: «Вы куда, сударыня, в такое раннее время?»

— В штаб, сегодня обещали дать точную справку.

— Позвольте вас проводить, я помогу, окажу, так сказать, протекцию.

— Да не беспокойтесь, я отлично доеду сама…

— Какое тут беспокойство! Нет уж, разрешите старику поухаживать за дамой.

Как я ни отговаривалась, пристав стоял на своем, и мои слова прилипали к его сладкой настойчивости, как мухи к сахарной бумаге…»

Лев Троцкий среди красноармейцев

ПОБЕГ С ДОПРОСА В ШТАБЕ БЕЛЫХ

«В штабе точно из-под земли вынырнул расторопный секретарь, а пока мы с ним проходили через обитую залу, за спинами просителей и барышень, с любопытством провожавших нас глазами, блеснул уже белесый холодок штыка.

Кабинет поручика Иванова помещался наверху, в трех маленьких комнатах. Первая из них, приемная, была густо набита просителями, арестованными, родственниками всякого рода и часовыми.

Пока мой почетный конвоир бегал докладывать Иванову, тому самому, который «за революцию» бил по пяткам казанских железнодорожных рабочих, я успела оглядеться.

И вот в двух шагах, лицом ко мне, группа знакомых матросов из нашей флотилии. Матросы, как все матросы восемнадцатого года, придавшие Великой русской революции ее романтический блеск. Сильные голые шеи, загорелые лица, фуражки «Андрея», «Севастополя» и просто — «Красный флот». Боцман смотрит знакомыми глазами, пристально, так, что видно его голую душу, которая через двадцать минут станет к стенке, — его рослую душу, широкую в плечах, с крестиком, который болтается на сапожном шнурке, — не для бога, а так, на счастье.

Стучит, стучит пульс: секунда, две, три, не знаю сколько. И глаза, громко зовущие к себе на помощь, уже не смотрят. Они, как орудия в сырую погоду, покрылись чем-то серым. Стукнули приклады — матросов уводят. В дверях боцман осторожно оборачивается. «Ну, — говорят глаза, — прощай». Комната вертится, как сумасшедшая; откуда в ней этот блеск воды, блеск моря в ветреный день, с такой короткой, сердитой, серебряной рябью?

Зеленый стол, за ним три офицера. Конечно, этот слева и есть Иванов. Бледная лысая голова, до того белая, что кажется мягкой, как яйцо, сваренное вкрутую. Светлые глаза без бровей, белый китель, белые чистенькие руки на столе. Второй — француз; его лица не помню. Так, нечто любопытно-брезгливое и бесконечно холодное. Смотрит кругом, стараясь все запомнить связно, так, чтобы потом можно было остроумно рассказать у себя дома. Третий — протокол. Перо, прямой пробор, заглавная буква вверху листа с размашистым, нафиксатуаренным хвостиком.

— Ваша фамилия? Возраст? Общественное положение? — На мои ответы Иванов улыбается широкой, почти добродушной улыбкой.

— А Раскольникова вы знаете?

На моем лице отражается невинная и беззаботная веселость прокурора.

— Рас-коль-никова?

— Нет, а кто это?

— Один крупный прохвост.

— Господин поручик, нельзя же знать всех прохвостов, их так много. — Француз смотрит на нас, как на водевиль.

— Всех не всех, а одного вам все-таки придется вспомнить.

Я молчу.

И вдруг этот человек, только что выдержавший такие художественные паузы, жеманившийся, как сытый кот с ненужной ему мышью, подмигивавший офицеру-иностранцу на белье, снятое с меня во время предварительного обыска и аккуратно сложенное перед чернильницей Иванова, — вдруг этот изящный, небрежный, остроумный прокурор треснул кулаком по столу и заорал по-русски, вскочив с места от истерического бешенства: «Я тебе покажу, так твою мать, ты у меня запоешь, мерзавка!» И грубо офицеру-иностранцу, имевшему бестактность засидеться на отеческом допросе: «Идите вниз, когда можно будет, позову». Француз прошел мимо легкими шагами, полоснув меня и своего коллегу и союзника презрительными, равнодушными, почти злорадными глазами.

И опять Иванов заговорил спокойно, со всей прежней мягкой, двусмысленной, неверной улыбкой: «Одну минуту, нам не обойтись без следователя».

В комнате было три двери. Направо та, через которую вышел Иванов; посредине — зимняя, заколоченная войлоком, запертая. И третья, крайняя слева, — в приемную. Возле нее — часовой.

Бывают в жизни минуты сказочного, безумного, божественного счастья. Вот в это серое утро, которое я видела через окно, перекрещенное безнадежным крестом решетки, случилось со мною чудо. Как только Иванов вышел, часовой, очевидно доведенный до полного одурения нервной игрой поручика, его захватывающими дух переходами от вкрадчивой и насмешливой учтивости к животному крику в упор, — часовой наполовину высунулся за дверь «прикурить». В комнате остались только растопыренные фалды его шинели и тяжелая деревянная нога винтовки. Сколько секунд он прикуривал? Я успела подбежать к заколоченной средней двери, дернуть ее несколько раз — из последних сил — она открылась, пропустила меня, бесшумно опять захлопнулась. Я оказалась на лестнице, успела снять бинт, которым было завязано лицо, и выбежать на улицу. У окна общей канцелярии, спиной ко мне, стоял пристав и в ожидании давил мух на стекле.

Мимо штаба неспешной рысцой проезжал извозчик. Он обернулся, когда я вскочила в пролетку».

«ПОЛНО ВРАТЬ — Я ВИЖУ, КТО ТЫ ЕСТЬ ЗА ПТИЦА»

— Вам куда?

Не могу ему ничего ответить. Хочу и никак не могу. Он посмотрел на мой полупрозрачный костюм, на лицо, на штаб, стал на облучке во весь рост и бешено хлестнул лошадь. С грохотом неслись мы по ужасной казанской мостовой, все задворками и переулками, пока сивка-бурка, вспотев до пены и задрав кверху редкий хвост, не влетела в ворота извозного двора. У моего извозчика сын служил в Красной Армии, а кроме того, он был мужем чудесной Авдотьи Марковны — белой, красной, в три обхвата, теплой, как печь, доброй, как красное солнце деревенских платков и сказок. Она меня обняла, я ревела, как поросенок, на ее необъятной материнской груди, она тоже плакала и приговаривала особые нежные слова, теплые и утешные, как булочки только что с жару.

Потом прикрыла мне голые плечи платком, и тут же на крыльце, выслушав всю историю с самого начала, таким матом покрыла яснейшего поручика Иванова, что пышные петухи, крепкой лапой разрывавшие теплые от солнца навозные кучи, загорланили от восторга.

— Идем, мать, чаек покушаем.

Через часа два, завернутая в платок с розанами, имея при себе фунт хлеба и три рубля деньгами, я уже выходила за казанскую заставу. Занятый осмотром проезжавшего воза, дозорный пост меня легко пропустил; мимо другого я пробралась кустами.

Попутчик-крестьянин, который согласился меня подвезти до первой деревни, еще раз милостиво даровал мне жизнь в этот счастливейший день моей жизни. Протрусив рысцой верст шесть, он сказал голосом, который был голосом моей подвальной соседки, и рыжебородого извозчика, и Авдотьи Марковны, и всей российской бедноты, которая в те дни первоначальной революционной неурядицы, поражений и отходов, безусловно, была на нашей стороне и нашу победу спасла так же просто и крепко, как меня, как тысячи других товарищей, разбросанных по ее большим дорогам:

— Ну слезай, девка. Полно врать — я вижу, кто ты есть за птица, иди в село налево — там твои. А направо вон ходит облачко, будто черное; это чехи, кавалерия.

Пробежав полем версты две, я действительно встретила нашу передовую цепь. Один из красноармейцев, очевидно, узнавший меня по штабу товарища Юдина, сел рядом на ком вспаханной земли и деликатно, делая вид, что не замечает моих расстроенных чувств, сказал, скручивая цигарку:

— Ну что, нашла ты своего мужика?»

В одной из комнат музея Гражданской войны в Свияжске устроители постарались воссоздать кабинет Троцкого Фото: «БИЗНЕС Online»

ЛЕНИНА НЕ НАДО БЫЛО ОБИЖАТЬ!

Ларисин «мужик» нашелся, но уже в Свияжске. Как влюбленные супруги вместе воевали дальше, как отбили Казань у врага, как сложились их дальнейшие судьбы, «БИЗНЕС Online» уже вкратце рассказывал, опубликовав отрывок из новой книги о Троцком, который до ее выхода в свет любезно предоставил нашей редакции известный казанский историк Булат Султанбеков. В беседе с корреспондентом «БИЗНЕС Online» профессор истории предположил, что в кабинете наркомвоенмора, воспроизведенного в музее Гражданской войны, который сравнительно недавно был создан в Свияжске, женщина, стоящая у дивана около окна в мечтательной позе, очевидно, изображает Ларису Михайловну. «Хотя точнее было бы воспроизвести ее не в кабинете, а в знаменитом бронепоезде Троцкого, который отличался не только боеспособностью, но и комфортом, — продолжил профессор. — Вот в поезд она действительно могла заходить по делам. Ну и вообще…» Да, Раскольников обожал Ларису. Как и она его. Но во многих источниках есть немало прозрачных намеков на то, что она соглашалась быть с ним лишь при условии, что не будет ограничена ни в чем: ни в поступках, ни в чувствах. И при этом рвется на поиски мужа в стан врага, подвергая себя смертельной опасности! Неисповедимы мысли «богини революции».

Остается только добавить, что автору этих строк в свое время (если быть точнее — в эпоху торжества развитого социализма) довелось сдавать экзамен на отделении журналистки Казанского университета. В билеты входило множество вопросов по очеркам Рейснер «Фронт». Гораздо меньше внимания предмет уделял Джону Риду и его знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир». Там автор пишет о событиях Октябрьской революции 1917 года, свидетелем которой он был и к которой его хороший русский друг Ленин собственноручно соорудил предисловие. Возможно, Ильич не сделал подобного для «Фронта», обидевшись за сорванный Совнарком…

Подготовил Михаил Бирин

kazan_history

Очень нужно найти подробную биографию Ларисы Рейснер. А именно информацию о ее жизни в июле-сентябре 1918 года. И вот почему. Нашел один интересный фрагмент в Интернете. Цитирую заинтересовавший меня кусок:
«Примерно месяц спустя после расстрела семьи бывшего царя Лариса Рейснер в составе Волжской военной флотилии идет из Свияжска в Нижний Новгород на бывшей, захваченной большевиками, царской яхте «Межень». И много шутит по этому поводу. Об одной такой шутке вспоминает участник этого похода Л.Берлин: «Лариса Михайловна была в приподнятом настроении. Она по-хозяйски расположилась в покоях бывшей императрицы и, узнав из рассказов команды о том, что императрица нацарапала алмазом свое имя на оконном стекле кают-компании, тотчас найдя этот автограф, озорно зачеркнула его и вычертила рядом, тоже алмазом, свое имя».
Вопрос — откуда у нее алмаз? Далее в тексте на сайте предлагается версия о том, что Рейснер, по НЕПОДТВЕРЖДЕННЫМ данным, была связана с охраной Зимнего после октябрьского переворота 1917 года. И вот, мол, таскала за собой алмаз из Питера в Москву и далее в Казань. И это в условиях гражданской войны, засылки Рейснер в тыл к белым в Казань.
Уж больно извилистый и опасный путь. И неподтвержденный. Потому — маловероятно. Зато хорошо известно, что экстренное наступление на Казань было вызвано необходимостью отбить у белых царский золотой запас, хранившийся в Казани. Не могло ли Ларисе что-то достаться оттуда?
Каким образом? В передаче «Серебряный шар» на «1 канале» Виталий Вульф рассказывал о том, как в Свияжске Раскольников зашел в комнату к Рейснер в самый пикантный момент ее посещения Львом Троцким. Пока никаких документальных (со ссылкой на источник информации) подтверждений-опровержений на эту тему «любовного треугольника» Раскольников – Рейснер — Троцкий мною не обнаружено. Но если это правда, то наркомвоенмор вполне мог подарить алмаз из остатков золотого запаса, который не успели эвакуировать. А это значит, что не так уж и дешевы были брошенные КОМУЧевцами остатки золотого запаса.
Но в воспоминаниях сказано, что Рейснер идет на пароходе в Нижний «примерно месяц спустя после расстрела семьи бывшего царя». А его расстреляли 17 июля. В то время как красные овладели остатками золота в Казани 10 сентября. Как быть?
Опять возникает необходимость свериться с подробностями биографии Рейснер. Дело в то, что в своих очерках она сама написала, как 6 августа бежала из Казани под натиском наступавших белых. Затем она написала, как была отправлена с разведзаданием опять в Казань (какого числа – непонятно, но позднее 7-го августа, поскольку въехала в Казань она спокойно, а это значит, что линия фронта стабилизировалась, что не происходит одномоментно). 23 августа газета «Известия» опубликовала «Письмо с Казанского фронта» комиссара разведки штаба 5-й армии Ларисы Рейснер, в котором разведчица описала свою работу в тылу. Обратно Рейснер оказалась у красных непонятно какого числа. Но известно, что прожила она в Казани не один день и ей еще пришлось посидеть в застенках белой контрразведки и бежать оттуда…
21 августа под Казань прибыл корабль «Ваня», членом экипажа которого был пулеметчик и будущий писатель Всеволод Вишневский, автор «Оптимистической трагедии». 18-летний пулеметчик неотступно и с восхищением следил за 23-летней красавицей Рейснер, гражданской женой командующего Волжской флотилии Раскольникова. И подробно описал в мемуарах ее присутствие на фронте вплоть до взятия Казани.
В связи с чем возникает вопрос к оставившему мемуары Л.Берлину. Его «примерно месяц спустя после расстрела семьи бывшего царя» не означает ли на деле – после 10 сентября? В таком случае алмаз в руках Ларисы точно мог появиться после взятия остатков золотого запаса царя. В качестве подарка 39-летнего Троцкого за свободные нравы 23-летней красавицы.
И в таком случае, в Казани к приходу красных в хранилище госбанка оставались не только медяки…

Одним словом, для проверки этой версии нужны подробности биографии Рейснер и ваша подсказка – где их посмотреть?