Конев о жукове

Неизвестное письмо маршала Конева

Что было причиной неудач Красной армии летом-осенью 1941 года? По этому поводу до сих пор спорят историки. Спорили об этом и непосредственные участники сражений начала войны – прославленные маршалы Советского Союза Георгий Жуков и Иван Конев. Журнал «Историк» предлагает вниманию читателей ранее не публиковавшееся письмо из личного архива Ивана Конева, касающееся событий тех трагических дней.

Командующий войсками Калининского фронта И.С. Конев с начальником штаба Калининского фронта М.В. Захаровым и командующим ВВС Калининского фронта М.М. Громовым (слева направо)

Первые дни начавшейся 75 лет назад Московской битвы оказались крайне неудачными для Красной армии: ее оборона была прорвана, в «котлы» под Вязьмой и Брянском попали сотни тысяч советских солдат и офицеров, а танковые и моторизованные соединения вермахта продолжали наступление на столицу СССР. Уже тогда встал вопрос о причинах и виновниках катастрофы. Однако споры об этом, в том числе в среде советских маршалов, не утихали и после Победы.

Трагические события сентября-октября 1941 года рассматриваются в предлагаемом ниже вниманию читателей документе – письме маршала Советского Союза Ивана Конева в редакцию «Военно-исторического журнала». Оно было написано в 1966 году, но до настоящего момента не издавалось. Это письмо, как и ранее не публиковавшиеся фотографии 1941 года, позволяющие составить более объемное представление о происходившем в начале Великой Отечественной войны, любезно предоставила «Историку» дочь знаменитого полководца Наталия Ивановна Конева.

«ОКРУЖЕННЫЕ ВОЙСКА НЕ БЕЖАЛИ, А ГЕРОИЧЕСКИ ДРАЛИСЬ, что и дало возможность выиграть во времени для подвода резервов Ставки»

Предыстория письма вкратце такова. В 1966 году в № 8 «Военно-исторического журнала» была опубликована статья маршала Советского Союза Георгия Жукова «В битве за столицу». В ней содержалась критика действий командования Западного, Резервного и Брянского фронтов в первые дни Московской битвы.

Командующий 19-й армией И.С. Конев. Лето 1941 года

Напомнив, что «в первой декаде октября войска наших Западного, Резервного и Брянского фронтов постигла тяжелая неудача», Жуков утверждал: «Как выяснилось, командование фронтов допустило серьезные просчеты: войска Западного и Резервного фронтов около полутора месяцев стояли в обороне и перед наступлением противника имели достаточно времени на ее всестороннюю подготовку, однако нужных мероприятий проведено не было; не удалось правильно определить с помощью своей разведки силу и направление подготовляемых противником ударов, хотя Ставкой было сделано предупреждение о сосредоточении крупных группировок немецко-фашистских войск против этих фронтов; в результате, несмотря на то что внезапность наступления противника для войск западного направления в данной обстановке отсутствовала, на угрожаемых направлениях все же не были своевременно сосредоточены возможно большие силы для построения там более глубокой обороны. Прежде всего ее костяка – обороны противотанковой; не подтянули сюда и резервы фронтов; не была организована артиллерийская и авиационная контрподготовка с целью нанести поражение войскам главной группировки противника в исходных для наступления районах; когда же произошел прорыв нашей обороны в районе Вязьмы, командование не организовало отвода войск, оказавшихся под угрозой окружения. В итоге 16-я, 19-я, 20-я, 24-я и 32-я армии попали в окружение».

Конев командовал Западным фронтом всего месяц – с 12 сентября по 12 октября 1941 года. Он посчитал крайне несправедливой критику Жукова в адрес командования фронта (членом военного совета Западного фронта был Николай Булганин, начальником штаба – генерал-лейтенант Василий Соколовский, начальником оперативного управления штаба – генерал-лейтенант Герман Маландин). В моральном плане Конев не чувствовал себя виноватым, поскольку знал реальные силы и возможности Западного фронта. Позже маршал свидетельствовал: «При ширине полосы в 340 км он имел 30 слабо укомплектованных стрелковых дивизий, 2 мотострелковые, 3 кавалерийские дивизии и 4 танковые бригады».

Ознакомившись со статьей Жукова, Конев и написал публикуемое ниже письмо. В редакцию «Военно-исторического журнала» оно, по утверждению Наталии Коневой, отправлено не было, но тем не менее какие-то контакты у маршала с редакцией установились. В результате ключевые положения письма были развиты Коневым в статье «Начало Московской битвы», которая была напечатана на страницах № 10 «Военно-исторического журнала».

Командующий войсками Степного фронта И.С. Конев (слева) с маршалом Советского Союза Г.К. Жуковым на Курской дуге. Лето 1943 года

НЕТ НИКАКИХ СОМНЕНИЙ в том, что для победы над беспощадным врагом каждый из великих советских полководцев сделал все, что мог

В ней, как и в письме, анализируя сложившуюся к началу битвы за Москву ситуацию, Конев доказывал, что командование Западного фронта делало все возможное для отражения вражеского удара: «Оценивая создавшуюся обстановку, мы не могли не видеть, что противник готовится возобновить наступление. Данные нашей разведки свидетельствовали о том, что враг подтягивал к фронту новые силы… Мне, вновь назначенному командующему фронтом, нужно было тщательно во всем разобраться, чтобы принять целесообразное решение на построение обороны. В связи с этим было обращено внимание на активизацию нашей разведки. 19 сентября мною была отдана директива командармам, в которой указывалось: на участках всех армий активизировать боевую разведку всех видов. Действиями разведорганов и главным образом сильных отдельных отрядов (усиленная рота, батальон) держать противника в постоянном напряжении, дезорганизовывать работу штабов и тыла. Необходимо было вскрыть группировку противника, выявить стыки, резервы и ближайшие намерения. Одновременно армиям ставилась задача улучшить свои оборонительные рубежи…

К 23 сентября 1941 года в штабе фронта на основании данных разведки сложилось твердое мнение, что противник готовится к наступлению и создает для этого группировку войск перед Западным и Резервным фронтами.

25 сентября командование фронта отправило на имя Сталина донесение о перегруппировке авиации противника, и в связи с явным ее усилением и необходимостью своевременного ее уничтожения на аэродромах мы просили Ставку выделить фронту хотя бы один полк бомбардировщиков, а также один полк ИЛ-2 для штурмовых действий по мотомехчастям противника.

Кроме того, мы просили ускорить комплектование матчастью 61-го штурмового авиационного полка и 29-го истребительного авиаполка».

В статье Конева нет личных упреков в адрес Жукова, которые присутствуют в публикуемом нами письме. Видимо, воспроизводить их на страницах журнала он счел излишним.

Расхождения военачальников во взглядах на отдельные события Великой Отечественной войны и ход сражений не редкость. Однако это не повод ставить под сомнение вклад кого бы то ни было из них в общее дело. Нет никаких сомнений в том, что для победы над беспощадным врагом каждый из великих советских полководцев сделал все, что мог.

ПИСЬМО МАРШАЛА СОВЕТСКОГО СОЮЗА И.С. КОНЕВА В РЕДАКЦИЮ «ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКОГО ЖУРНАЛА», 1966 Г.

В 8 номере В.И. журнала опубликовано воспоминание маршала Сов. Союза Жукова Г.К. «К битве за столицу».

Должен заявить, что в воспоминаниях Жукова Г.К. допущено много вымысла с полным искажением исторической правды. Видимо, т. Жуковым руководили какие-то иные личные мотивы, чем правдивое историческое описание важнейших событий минувшей войны. Что касается оценки действий Западного фронта в период моего командования в октябре 1941 года, то здесь не только искажена историческая правда, а возведена недопустимая клевета на деятельность командования Западного фронта. Прежде всего Жуков Г.К., не зная ни обстановки, ни действий наших войск, ни действий противника в период с 2 октября, а тем более работы командования фронта, берется давать оценку командованию фронта, что оно не провело мероприятий по укреплению обороны, не провело артавиаконтрподготовки, не отвело своевременно войска из-под удара противника, – все это опровергается фактами и документами.

1. Войска фронта, ослабленные предшествующем Смоленском сражении, но сильные духом, оборонялись не полтора месяца, как пишет Жуков, а перешли к обороне по директиве Ставки только 16 сент., и то еще не полностью, так как еще на ряде участков шли бои по отражению наступления противника.

2. Не провели артавиаконтрподготовки. К сожалению, могли бы, да не было средств, чтобы провести контрподготовку, фронт имел артиллерии …

авиации – 106 истр И-16

бомб 63 из 26 тб 3 28 СБ

танков – всего 483

из них современных танков КВ и Т-34 – 45 единиц

остальные танки были легкие устаревших констр.

3.Не отвело своевременно войск. Это не 1812 год. Этот вопрос решать схоластически, как думает Жуков, нельзя. Куда отводить, к Москве? Отводить пехоту и артиллерию на конной тяге под ударами превосходящих танковых и механизированных войск противника был риском, что можно было на плечах отходящих войск притащить танковые колонны гитлеровцев прямо в Москву.

Потому что в тылу Западного фронта никаких рубежей, занятых войсками, не было. Ведь факт, что окруженные войска 19-й, 20-й и 32-й армий привлекли на себя 30 дивизий противника. Войска этих армий не бежали, а героически дрались, что и дало возможность выиграть во времени 8–10 суток для подвода резервов Ставки и организации обороны на Можайском рубеже.

4. Прибытие т. Молотова, Ворошилова, Василевского на Западный фронт не связано с целями, на которые намекает Жуков, т. е. снятие командования фронта.

Миссия Молотова заключалась в одном – взять пять дивизий фронта и вывести в резерв на Можайский рубеж. Во всяком случае, никакого расследования комиссия не вела. Спросите т. Ворошилова, и он Вам скажет, как вел себя Молотов и какую «помощь» он оказал командованию фронта.

В заключение: как обидно, что такие тяжелые и героические дни борьбы с наступлением гитлеровцев на Москву опошляются таким неправдивым писанием известного маршала, как Жуков Г.К.

Маршал Сов. Союза

Публикацию подготовил Олег Назаров

ПРИМЕЧАНИЯ

Конев И.С. Начало Московской битвы // Военно-исторический журнал. 1966. № 10. С. 61.

Военно-исторический журнал. 1966. № 8. С. 53–63.

Так в тексте.

Здесь обозначен пропуск в тексте документа. В статье «Начало Московской битвы» И.С. Конев писал: «…1524 орудия и 733 миномета. <…> Особый недостаток войска ощущали в зенитной и противотанковой артиллерии».

Так в тексте. В статье «Начало Московской битвы» И.С. Конев писал: «Авиация фронта имела: истребителей (старых образцов) – 106, бомбардировщиков ТБ-3 и СБ – 63, дневных бомбардировщиков ТУ-2 – 5, СУ-2 – 4, штурмовиков ИЛ-2 – 8».

Так в тексте. В статье «Начало Московской битвы» И.С. Конев писал: «У нас было 479 танков (из них современных – всего 45 единиц)».

Г.К. Жуков в статье «В битве за столицу» писал: «Рано утром 10 октября я прибыл в район 3–4 километрами северо-западнее Можайска, где располагался штаб Западного фронта. Как выяснилось, здесь работала в эти дни комиссия Государственного комитета обороны в составе К.Е. Ворошилова, Г.М. Маленкова, В.М. Молотова и др. Не знаю, что и как докладывала она в Москву, но уже из самого факта ее спешного прибытия в такое напряженное время на Западный фронт и из разговора с членами этой комиссии нетрудно было уяснить, что Верховный главнокомандующий крайне озабочен тяжелой и весьма опасной обстановкой, которая сложилась под Москвой…

Во время нашей беседы с членами комиссии мне было передано приказание позвонить Верховному главнокомандующему. Я вышел в комнату для переговоров. И.В. Сталин теперь уже сам сказал о решении назначить меня командующим Западным фронтом и спросил, не имею ли я возражений. У меня не было причин, чтобы возражать».

И СКАЗАЛ МАРШАЛ МАРШАЛУ: «ГРЕХИ ОТМАЛИВАЙ В ЦЕРКВИ»

Май 1955 года. Три великих полководца Великой Отечественной — маршал И. Конев (тогда Главком объединенными вооруженными силами стран Варшавского Договора), маршал К. Рокоссовский (на тот момент министр национальной обороны Польши) и маршал Г. Жуков (в ту пору министр обороны СССР). Они еще вместе. Они еще друзья.
Май 1970 года. Маршал Конев пишет покаянное письмо маршалу Жукову. Простит ли его бывший товарищ?
Между этими датами водоразделом стоит октябрь 1957-го. Внеочередной пленум ЦК КПСС, который и был поспешно созван специально «под Жукова», проходил по разработанному Хрущевым сценарию.
Один за другим поднимались на трибуну маршалы Конев, Рокоссовский, Еременко, Бирюзов, Захаров, Чуйков, Соколовский, Тимошенко — и в один голос обвиняли своего боевого товарища в бонапартизме, стремлении к неограниченной власти, желании подмять под себя руководство партии. Вчерашние подчиненные дружно топтали министра обороны, а ведь многие из них были обязаны Маршалу Победы не только своей блестящей карьерой, но и жизнью.
Именно по настоянию Жукова в 1940 году из ГУЛАГа был выпущен Рокоссовский. Спустя 17 лет «крестник» обвинил Жукова в предательстве интересов партии и призвал снять с поста министра обороны.
В октябре 1941 года Жуков защитил от сталинской расправы Конева, командовавшего Западным фронтом. Конев не повторил судьбу своего предшественника, генерала армии Дмитрия Павлова (расстрелянного по приказу вождя) лишь потому, что Жуков встал за него стеной. Через 16 лет за подписью Маршала Конева в «Правде» появилась разгромная статья, которая, как тогда казалось, навсегда перечеркнула славную полководческую карьеру маршала Победы.
После этого пути-дороги бывших фронтовых друзей разошлись навсегда.
В канун 25-летия Победы Конев пригласил автора этих строк (на снимке рядом с маршалом) для рассылки и доставки поздравлений. В этот день он дозвонился до Жукова. Однако разговора не получилось. Раздосадованный Конев тяжело опустился в кресло и, как бы оправдываясь, заговорил сбивчиво и нервно:
— Я, конечно, виноват: был его первым замом и не поставил в известность о грядущем заговоре. Но что я мог поделать?
Признаюсь, впервые спасовал.
Перед Гитлером устоял. А тут вот перед этим х… сломался и теперь казню себя.
— А про Жукова в «Правду» я не писал, — продолжал Конев. — Из ЦК позвонили: «Статья о проделках Жукова готова. Остается только подписать ее».
— Какая там еще статья? — возмутился я. — Хватит того, что творилось на пленуме. Подписывать не буду, и точка!
Часа через два позвонил сам Хрущев: «Завтра читай свою статью. И без фокусов. Понял?»
Назавтра, 3 ноября, развернул «Правду» и глазам не поверил. Огромная, на два подвальных разворота, статья. Не статья, а обвинительное заключение. Приговор Жукову. Вот так-то делались дела, вершились судьбы людей…
Глядя на то, как Иван Степанович подписывал поздравления с Днем Победы, я сказал: «И Георгию Константиновичу написать надо».
— А что, предложение дельное, — согласился Конев. — Напишу: так и так, дорогой Георгий Константинович, прости меня, грешного, хоть перед смертью…
Взбодренный советом, Конев стал писать. Не получалось: нервно рвал в клочья исписанный лист бумаги и брался за другой. Писал долго, мучительно долго. Затем вложил послание в фирменный конверт и протянул мне.
— Доверяю. Строго конфиденциально. Лично в руки адресату. Дождись ответа.
Георгий Константинович, хмурясь, прочел письмо и, ни слова не говоря, мгновенно начертал резолюцию: «Предательства не прощаю. Прощения проси у Бога. Грехи отмаливай в церкви. Г. Жуков».
Моего возвращения Конев ждал с нетерпением. Взглянув на короткий, как выстрел, ответ, Иван Степанович вздрогнул и произнес:
— По-снайперски, прямо в сердце! И поделом… Ну что ж, история рассудит!

Рокоссовский о Жукове

«Хочется отметить один момент, предшествовавший ноябрьским оборонительным боям. Неожиданно был получен приказ командующего Западным фронтом — нанести удар из района севернее Волоколамска по волоколамской группировке противника. Срок подготовки определялся одной ночью. Признаться, мне было непонятно, чем руководствовался командующий, отдавая такой приказ. Сил мы могли выделить немного, времени на подготовку не отводилось, враг сам готов был двинуться на нас. Моя просьба хотя бы продлить срок подготовки не была принята во внимание.
Как и следовало ожидать, частный контрудар, начатый 16 ноября по приказу фронта, принес мало пользы. На первых порах, пользуясь неожиданностью, нам удалось даже вклиниться километра на три в расположение немецких войск. Но в это время они начали наступление на всем фронте армии. Нашим выдвинувшимся вперед частям пришлось поспешно возвращаться. Особенно тяжело было конной группе Л. М. Доватора. Враг наседал на нее со всех сторон. Лишь благодаря своей подвижности и смекалке командира конники вырвались и избежали полного окружения…»
«водохранилище, река Истра и прилегающая местность представляли прекрасный рубеж, заняв который заблаговременно, можно было, по моему мнению, организовать прочную оборону, притом небольшими силами. Тогда некоторое количество войск мы вывели бы во второй эшелон, создав этим глубину обороны, а значительную часть перебросили бы на клинское направление.
Всесторонне все продумав и тщательно обсудив со своими помощниками, я доложил наш замысел командующему фронтом и просил его разрешить отвести войска на истринский рубеж, не дожидаясь, пока противник силою отбросит туда обороняющихся и на их плечах форсирует реку и водохранилище.
Ко всему сказанному выше в пользу такого решения надо добавить и то, что войска армии понесли большие потери и в людях и в технике. Я не говорю уже о смертельной усталости всех, кто оставался в строю. Сами руководители буквально валились с ног. Поспать иногда удавалось накоротке в машине при переездах с одного участка на другой.
Командующий фронтом не принял во внимание моей просьбы и приказал стоять насмерть, не отходя ни на шаг.
На войне возникают ситуации, когда решение стоять насмерть является единственно возможным. Оно безусловно оправданно, если этим достигается важная цель— спасение от гибели большинства или же создаются предпосылки для изменения трудного положения и обеспечивается общий успех, во имя которого погибнут те, кто должен с самоотверженностью солдата отдать свою жизнь. Но в данном случае позади 16-й армии не было каких-либо войск, и если бы обороняющиеся части погибли, путь на Москву был бы открыт, чего противник все время и добивался.
Я считал вопрос об отходе на истринский рубеж чрезвычайно важным. Мой долг командира и коммуниста не позволил безропотно согласиться с решением командующего фронтом, и я обратился к начальнику Генерального штаба маршалу Б. М. Шапошникову. В телеграмме ему мы обстоятельно мотивировали свое предложение. Спустя несколько часов получили ответ. В нем было сказано, что предложение наше правильное и что он, как начальник Генштаба, его санкционирует.
Зная Бориса Михайловича еще по службе в мирное время, я был уверен, что этот ответ безусловно согласован с Верховным Главнокомандующим. Во всяком случае, он ему известен.
Мы немедленно подготовили распоряжение войскам об отводе ночью главных сил на рубеж Истринского водохранилища. На прежних позициях оставлялись усиленные отряды, которые должны были отходить только под давлением противника.
Распоряжение было разослано в части с офицерами связи.
Настроение у нас поднялось. Теперь, думали мы, на истринском рубеже немцы сломают себе зубы. Их основная сила — танки упрутся в непреодолимую преграду, а моторизованные соединения не смогут использовать свою подвижность.
Радость, однако, была недолгой. Не успели еще все наши войска получить распоряжение об отходе, как последовала короткая, но грозная телеграмма от Жукова. Приведу ее дословно:
“Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков”.
На Жукова это было похоже. В этом его распоряжении чувствовалось: я – Жуков. Его личное “я” очень часто превалировало над общими интересами. Что поделаешь—приказ есть приказ, и мы, как солдаты, подчинились. В результате же произошли неприятности. Как мы и предвидели, противник, продолжая теснить наши части на левом крыле, отбросил их на восток, форсировал с ходу Истру и захватил на ее восточном берегу плацдармы. Южнее же Волжского водохранилища он прорвал оборону на участке 30-й армии и стал быстро продвигаться танковыми и моторизованными соединениями, расширяя прорыв. Его войска выходили во фланг и в тыл оборонявшейся у нас на правом фланге 126-й стрелковой дивизии, а она и до этого была сильно ослаблена и еле сдерживала наседавшего врага. Одновременно был нанесен удар из района Теряевой Слободы, и немецкие танки с пехотой двинулись к Солнечногорску, обходя Истринское водохранилище с севера.
На клинском и солнечногорском направлениях создалась весьма тяжелая обстановка. Немецко-фашистское командование добилось здесь большого превосходства над нашими силами, введя в бой шесть дивизий: три танковые (6, 7 и 2-я), две пехотные (106-я и 35-я) и одну моторизованную (14-я).
Для организации противодействия противнику мною был послан в Клин мой заместитель генерал-майор Ф. Д. Захаров. К этому времени действовавшая здесь — соседняя справа — 30-я армия генерала Д. Д. Лелюшенко была передана Западному фронту. Нужно было объединить в одних руках управление войсками, оказавшимися на стыке двух армий. Вот для этого и был направлен генерал Захаров. Но сил для задержания наступавших вражеских войск здесь оказалось мало. Это были малочисленная 126-я стрелковая дивизия, очень слабая 17-я кавдивизия, 25-я танковая бригада, имевшая двенадцать танков, причем только четыре из них — Т-34.
Подвергшиеся удару немцев части 30-й армии — 107-я дивизия числом около трехсот человек и 58-я танковая дивизия, не имевшая танков, были отброшены и рассеяны. Танковые соединения врага стали быстро продвигаться к Клину, обходя с севера части нашей армии. Собрав все, что только можно было в этих условиях собрать, генерал Захаров все же сумел организовать оборону самого города.
Вскоре по приказу командующего фронтом выехал в Клин и я с А. А. Лобачевым. Прибыв на место, мы могли только констатировать, что удержать город нельзя. Нужно было думать об организации сопротивления врагу с целью задержать его продвижение на Дмитров и Яхрому. А такая угроза назревала. Я приказал Малинину прислать в район Клина генерала Казакова с артиллерией для борьбы с танками. Но утром 23 ноября мне сообщили о занятии противником Солнечногорска».
«В боях с 16 по 27 октября всеми, от рядового до командарма, было сделано все возможное для того, чтобы не допустить прорыва врагом нашей обороны… И несмотря на это, к нам в штаб прибыла специальная комиссия, назначенная комфронта Г.К. Жуковым для расследования и привлечения к ответственности виновных, допустивших овладение противником Волоколамском
Жест недоверия к подчиненным со стороны такого большого начальника и в такой обстановке возмутил меня до глубины души. Мы оценили этот жест как попытку заручиться документом на всякий случай для оправдания себя, так как комфронтом не мог не знать, в какой обстановке и при каких условиях противник овладел Волоколамском. Комиссия сделала оправдательный вывод, но нам с членом военного совета пришлось подписать составленный ею документ».
«Не только мы, но и весь Западный фронт переживал крайне трудные дни. И мне была понятна некоторая нервозность и горячность наших непосредственных руководителей. Но необходимыми качествами всякого начальника являются его выдержка, спокойствие и уважение к подчиненным. На войне же — в особенности. Поверьте старому солдату: человеку в бою нет ничего дороже сознания, что ему доверяют, в его силы верят, на него надеются… К сожалению, командующий нашим Западным фронтом не всегда учитывал это.
С Г. К. Жуковым мы дружим многие годы. Судьба не раз сводила нас и снова надолго разлучала. Впервые мы познакомились еще в 1924 году в Высшей кавалерийской школе в Ленинграде. Прибыли мы туда командирами кавалерийских полков: я — из Забайкалья, он — с Украины. Учились со всей страстью. Естественно, сложился дружеский коллектив командиров-коммунистов, полных энергии и молодости. Там были Баграмян, Синяков, Еременко и другие товарищи. Жуков, как никто, отдавался изучению военной науки. Заглянем в его комнату — все ползает по карте, разложенной на полу. Уже тогда дело, долг для него были превыше всего.
В самом начале тридцатых годов наши пути сошлись в Минске, где мне довелось командовать кавалерийской дивизией в корпусе С. К. Тимошенко, а Г. К. Жуков был в этой же дивизии командиром полка. Накануне войны мы встретились в ином качестве: генерал армии Жуков командовал округом, а я, в звании генерал-майора, — кавалерийским, а затем механизированным корпусом. Георгий Константинович рос быстро. У него всего было через край — и таланта, и энергии, и уверенности в своих силах.
И вот на Западном фронте во время тяжелых боев на подступах к Москве мы снова работаем вместе. Но теперь наши служебные отношения порой складываются не очень хорошо. Почему? В моем представлении Георгий Константинович Жуков остается человеком сильной воли и решительности, богато одаренным всеми качествами, необходимыми крупному военачальнику. Главное, видимо, состояло в том, что мы по-разному понимали роль и форму проявления волевого начала в руководстве. На войне же от этого многое зависит.
Мне запомнился разговор, происходивший в моем присутствии между Г. К. Жуковым и И. В. Сталиным. Это было чуть позже, уже зимой. Сталин поручил Жукову провести небольшую операцию, кажется в районе станции Мга, чтобы чем-то облегчить положение ленинградцев. Жуков доказывал, что необходима крупная операция, только тогда цель будет достигнута. Сталин ответил:
— Все это хорошо, товарищ Жуков, но у нас нет средств, с этим надо считаться.
Жуков стоял на своем:
— Иначе ничего не выйдет. Одного желания мало. Сталин не скрывал своего раздражения, но Жуков не сдавался. Наконец Сталин сказал:
— Пойдите, товарищ Жуков, подумайте, вы пока свободны.
Мне понравилась прямота Георгия Константиновича. Но когда мы вышли, я сказал, что, по-моему, не следовало бы так резко разговаривать с Верховным Главнокомандующим. Жуков ответил:
— У нас еще не такое бывает.
Он был прав тогда: одного желания мало для боевого успеха. Но во время боев под Москвой Георгий Константинович часто сам забывал об этом.
Высокая требовательность — необходимая и важнейшая черта военачальника. Но железная воля у него всегда должна сочетаться с чуткостью к подчиненным, умением опираться на их ум и инициативу. Наш командующий в те тяжелые дни не всегда следовал этому правилу. Бывал он и несправедлив, как говорят, под горячую руку.
Спустя несколько дней после одного из бурных разговоров с командующим фронтом я ночью вернулся с истринской позиции, где шел жаркий бой. Дежурный доложил, что командарма вызывает к ВЧ Сталин.
Противник в то время потеснил опять наши части. Незначительно потеснил, но все же… Словом, идя к аппарату, я представлял, под впечатлением разговора с Жуковым, какие же громы ожидают меня сейчас. Во всяком случае приготовился к худшему.
Взял трубку и доложил о себе. В ответ услышал спокойный, ровный голос Верховного Главнокомандующего. Он спросил, какая сейчас обстановка на истринском рубеже. Докладывая об этом, я сразу же пытался сказать о намеченных мерах противодействия. Но Сталин мягко остановил, сказав, что о моих мероприятиях говорить не надо. Тем подчеркивалось доверие к командарму. В заключение разговора Сталин спросил, тяжело ли нам. Получив утвердительный ответ, он с пониманием сказал:
— Прошу продержаться еще некоторое время, мы вам поможем…
Нужно ли добавлять, что такое внимание Верховного Главнокомандующего означало очень многое для тех, кому оно уделялось. А теплый, отеческий тон подбадривал, укреплял уверенность».
«Вспоминаю один момент, когда после разговора по ВЧ с Жуковым я вынужден был ему заявить, что если он не изменит тона, то я прерву разговор с ним. Допускаемая им в тот день грубость переходила всякие границы. Между тем я не заметил, что в соседней комнате находились два представителя Главного политического управления Красной Армии. По-видимому они, вернувшись в Москву, сообщили в ЦК об имевшем место случае Это конечно мое предположение, но как бы там ни было, на следующий день, вызвав меня к ВЧ, Жуков заявил, что ему крепко попало от Сталина. Затем спросил, жаловался ли я Сталину за вчерашний разговор. Я ему ответил, что не в моей привычке жаловаться вообще, а в данном случае тем более.
Некоторая нервозность и горячность, допускаемая в такой сложной обстановке, в которой находился Западный фронт, мне была понятна. И все же достоинством военного руководителя в любой обстановке является его выдержка, спокойствие и уважение к своим подчиненным. Ни один командир, уважающий себя, не имеет права оскорблять в какой бы то ни было форме подчиненных, унижать их достоинство. К сожалению у Г.К. Жукова этого чувства не хватало и он часто срывался, причем чаще всего несправедливо, как говорят, под горячую руку. К примеру никак в моем сознании не мог уложиться тот факт, когда после присоединения к 1-й ударной армии генерала Ф.Д. Захарова он предпринял меры для привлечения последнего к ответственности за сдачу Клина. И это несмотря на то, что тот уверенно руководил действиями войск, сумевших замедлить продвижение противника. К чести прокурора, который приехал по распоряжению Жукова, он объективно и справедливо рассмотрел выдвинутые против Захарова обвинения и производство дела прекратил.
На фоне описываемых событий хочу вспомнить один эпизод.
Как-то в период тяжелых боев, когда на одном из участков на истринском направлении противнику удалось потеснить 18-ю дивизию, к нам на КП приехал комфронтом Г.К. Жуков и привез с собой командарма 5 Л. А. Говорова, нашего соседа слева. Увидев командующего, я приготовился самому худшему. Доложив обстановку на участке армии, стал ждать, что будет дальше.
Обращаясь ко мне в присутствии Говорова и моих ближайших помощников Жуков заявил: “Что, опять немцы вас гонят? Сил у вас хоть отбавляй, а вы их использовать не умеете. Командовать не умеете!.. Вот у Говорова противника больше, чем перед вами, а он держит его и не пропускает. Вот я его привез сюда для того, чтобы он научил вас, как нужно воевать”.
Конечно, говоря о силах противника, Жуков был не прав, потому что все танковые дивизии немцев действовали против 16-й армии, против 5-й же —только пехотные. Выслушав это заявление, я с самым серьезным видом поблагодарил комфронтом за то, что он предоставил мне и моим помощникам возможность поучиться, добавив, что учиться никому не вредно.
Мы все были бы рады, если бы его приезд только этим “уроком” и ограничился.
Оставив нас с Говоровым, Жуков вышел в другую комнату. Мы принялись обмениваться взглядами на действия противника и обсуждать мнения, как лучше ему противостоять.
Вдруг вбежал Жуков, хлопнув дверью. Вид его был грозным и сильно возбужденным. Повернувшись к Говорову, он закричал срывающимся голосом: “Ты что? Кого ты приехал учить? Рокоссовского?! Он отражает удары всех немецких танковых дивизий и бьет их. А против тебя пришла какая-то паршивая моторизованная и погнала на десятки километров. Вон отсюда на место! И если не восстановишь положение…” и т.д. и т.п.
Бедный Говоров не мог вымолвить ни слова. Побледнев быстро ретировался.
Действительно, в этот день с утра противник, подтянув свежую моторизованную дивизию к тем, что уже были, перешел в наступление на участке 5-й армии и продвинулся до 15 км. Все это произошло за то время, пока комфронтом и командарм 5 добирались к нам. Здесь же, у нас, Жуков получил неприятное сообщение из штаба фронта.

После бурного разговора с Говоровым пыл комфронт несколько поубавился. Уезжая, он слегка, в сравнении м своими обычными нотациями, пожурил нас и сказал, что едет наводить порядок у Говорова.
Это тоже был один из его методов руководства и воздействия – противопоставлять одного командующего другому, играть на самолюбии людей».
«Плохо было еще и то, что командование фронта почему то не всегда считало обязанностью посвящать командующего армией в свои замыслы, то есть не ставило в известность о том, какая роль отводится армии в данной операции во фронтовом масштабе».
«Г. К. Жуков ознакомил с обстановкой, сложившейся на левом крыле. Он предупредил, что рассчитывать нам на дополнительные силы, кроме тех, что примем на месте, не придется.
— Надеюсь, — сказал командующий, — что вы и этими силами сумеете разделаться с противником и вскоре донесете мне об освобождении Сухиничей.
Что ж, я принял эти слова Георгия Константиновича как похвалу в наш адрес…»
«Вскоре поступила директива фронта, в которой 16-й армии предписывалось: “Удерживая прочно Сухиничи, наступательными действиями продолжать изматывать противника, лишая его возможности прочно закрепиться и накапливать силы”.
Требование фронта было трудновыполнимым. Одно дело изматывать врага оборонительными действиями, добиваясь выравнивания сил, что мы и другие армии и делали до перехода в контрнаступление. Но можно ли “изматывать и ослаблять” наступательными действиями при явном соотношении сил не в нашу пользу, да еще суровой зимой?..
Не лучше ли, думалось мне, использовать выигранную передышку и перейти к обороне, чтобы накопить силы и средства для мощного наступления?
Все это, с подсчетами и выводами, было изложено в обстоятельном докладе и представлено командующему фронтом.
Ответ был короткий: “Выполняйте приказ!”
«Гордов явно нервничал, распекая по телефону всех абонентов, вплоть до командующих армиями, причем в непростительно грубой форме. Не случайно командный состав фронта, о чем мне впоследствии довелось слышать, окрестил его управление “матерным”. Присутствовавший при этом Жуков не вытерпел и стал внушать Гордову, что “криком и бранью тут не поможешь; нужно умнее организовать бой, а не топтаться на месте”. Услышав его поучение, я не смог сдержать улыбки. Мне невольно вспомнились случаи из битвы под Москвой, когда тот же Жуков, будучи командующим Западным фронтом, распекал нас, командующих армиями, не мягче, чем Гордов.
Возвращаясь на КП, Жуков спросил меня, чему это я улыбался. Не воспоминаниям ли подмосковной битвы? Получив утвердительный ответ, заявил, что это ведь было под Москвой, а кроме того, он в то время являлся “всего-навсего” командующим фронтом».
«Жуков приказал мне принять командование Сталинградским фронтом (который вскоре был переименован в Донской, а Юго-Восточный — в Сталинградский). Я заявил Георгию Константиновичу, что признаю обоснованность выводов Гордова, и попросил предоставить мне возможность самому командовать войсками в духе общей задачи, поставленной Ставкой, сообразуясь со сложившейся обстановкой.
— Короче говоря, — улыбнулся Жуков, — хотите сказать, что мне здесь делать нечего? Хорошо, я сегодня же улетаю.
Действительно, в тот же день он отбыл в Москву».
«Для меня вообще непонятной представлялась роль Г.К. Жукова и А.М. Василевского, а тем более Г.М. Маленкова под Сталинградом в той конкретной обстановке в конце сентября.
Жуков с Маленковым сделали доброе дело: не задерживаясь долго, улетели туда, где именно им и следовало тогда находиться.
А вот пребывание начальника Генерального штаба под Сталинградом и его роль в мероприятиях, связанных с происходившими там событиями, вызывают недоумение».
«У нас был Г.К. Жуков. Прибыл он к нам вечером накануне битвы, ознакомился с обстановкой Когда зашел вопрос об открытии артиллерийской контрподготовки, он поступил правильно, поручив решение этого вопроса командующему фронтом.
Утром 5 июля, в разгар развернувшегося уже сражения, он доложил Сталину о том, что командующий фронтом управляет войсками твердо и уверенно, и попросил разрешения убыть в другое место. Получив разрешение, тут же от нас уехал.
Был здесь представитель Ставки или не было бы его – от этого ничего не изменилось, а, возможно, даже ухудшилось. К примеру, я уверен, что если бы он находился в Москве, то направляемую к нам 27-ю армию генерала С.Т. Трофимова не стали бы передавать Воронежскому фронту, значительно осложнив тем самым наше положение.
К этому времени у меня сложилось твердое убеждение, что ему, как заместителю Верховного Главнокомандующего, полезнее было бы находиться в Ставке ВГК».
«Противник на всем фронте перешел к обороне. Зато нам не разрешал перейти к обороне на участке севернее Варшавы на модлинском направлении находившийся в это время у нас представитель Ставки ВГК маршал Жуков».
«Войска несли большие потери, расходовалось большое количество боеприпасов, а противника выбить из этого треугольника мы никак не могли.
Мои неоднократные доклады Жукову о нецелесообразности этого наступления и доводы, что если противник и уйдет из этого треугольника, то мы все равно его занимать не будем, так как он нас будет расстреливать своим огнем с весьма выгодных позиций, не возымели действия. От него я получал один ответ, что он не может уехать в Москву с сознанием того, что противник удерживает плацдарм на восточных берегах Вислы и Нарева.
Для того чтобы решиться на прекращение этого бессмысленного наступления вопреки желанию представителя Ставки, я решил лично изучить непосредственно на местности обстановку. Ознакомившись вечером с условиями и организацией наступления, которое должно было начаться с рассветом следующего дня, я с двумя офицерами штаба прибыл в батальон 47-й армии, который действовал в первом эшелоне.
До рассвета мы залегли на исходном положении для атаки. Артиллерийская подготовка назначена 15-минутная, и с переносом огня на вторую траншею противника батальон должен был броситься в атаку. Со мной был телефон и установлены сигналы: бросок в атаку — красные ракеты, атака отменяется — зеленые.
Ночыо противник вел себя спокойно. Ни с его стороны, ни с нашей стрельба не открывалась. Чувствовалось даже в какой-то степени проявляемое противником некоторое пренебрежение по отношению к нам, так как наши войска вели себя не особенно тихо. Заметно было на многих участках движение, слышался шум машин и повозок, искрили трубы передвижных кухонь, подвозивших на позиции пищу. Наконец в назначенное время наша артиллерия, минометы и “катюши” открыли огонь. Я не буду описывать произведенного на меня эффекта огня наших средств, но то, что мне пришлось видеть и испытать в ответ на наш огонь со стороны противника, забыть нельзя. Не прошло и 10 минут от начала нашей артподготовки, как ее открыл и противник. Его огонь велся по нам с трех направлений: справа из-за Нарева — косоприцельный, слева из-за Вислы – тоже косоприцельный и в лоб — из крепости и фортов. Это был настоящий ураган, огонь вели орудия разных калибров, вплоть до тяжелых: крепостные, минометы обыкновенные и шестиствольные. Противник почему-то не пожалел снарядов и ответил нам таким огнем, как будто хотел показать, на что он еще способен. Какая тут атака! Тело нельзя было оторвать от земли, оно будто прилипло, и, конечно, мне лично пришлось убедиться в том, что до тех пор, пока эта артиллерийская система противника не будет подавлена, не может быть и речи о ликвидации занимаемого противником плацдарма. А для подавления этой артиллерии у нас средств сейчас не было.
Учтя все это, не ожидая конца нашей артподготовки я приказал подать сигнал об отмене атаки, а по телефону передал командармам 47-й и 70-й о прекращении наступления. Вернувшись на наблюдательный пункт командарма 47 генерала Н.И. Гусева, приказал воздержаться от всяких наступательных действий до моего особого распоряжения, такое же распоряжение получил и командарм 70 B.C. Попов.
На свой фронтовой КП я возвратился в состоянии сильного возбуждения и не мог понять упрямства Жукова. Что собственно он хотел этой своей нецелесообразной настойчивостью доказать? Ведь не будь его здесь у нас, я бы давно от этого наступления отказался, чем сохранил бы много людей от гибели и ранений и сэкономил бы средства для предстоящих решающих боев. Вот тут-то я еще раз окончательно убедился в ненужности этой инстанции — представителей Ставки — в таком виде, как они использовались. Это мнение сохранилось и сейчас, когда пишу воспоминания.
Мое возбужденное состояние бросилось, по-видимому в глаза члену Военного совета фронта генералу Н.А. Булганину, который поинтересовался, что такое произошло, и, узнав о моем решении прекратить наступление, посоветовал мне доложить об этом Верховному Главнокомандующему, что я и сделал тут же.
Сталин меня выслушал. Заметно было, что он обратил внимание на мое взволнованное состояние и попытался успокоить меня. Он попросил немного подождать, а потом сказал, что с предложением согласен, и приказал наступление прекратить, войскам фронта перейти к обороне и приступить к подготовке новой наступательной операции.
Свои соображения об использовании войск фронта он предложил представить ему в Ставку. После этого разговора словно гора свалилась с плеч. Мы все воспряли духом и приступили к подготовке директивы войскам».
«Вместе с тем от прежней задачи — взаимодействия с 1-м Белорусским фронтом на фланге — мы не освобождались и вынуждены были продолжать наступление на запад, имея на левом крыле всего две армии. С этого момента началась растяжка фронта, так как большая часть наших сил наступала на север и северо-восток, а меньшая на запад.
Это впоследствии привело к тому, что из-за быстрого продвижения к Одеру 1-му Белорусскому фронту пришлось растягивать свои войска для обеспечения с севера своего обнажавшегося фланга, поскольку левое крыло нашего фронта отставало в продвижении на запад. А это произошло тому, что нашему фронту пришлось выполнять в этот период две различные задачи. И прав был командующий 1-м Белорусским фронтом Жуков, упрекая меня за отставание войск и невыполнение задачи по обеспечению фланга его фронта.
Я уверен, что он в то время понимал необоснованность своей претензии к нам и предъявлял ее лишь для того, чтобы подзадарить меня».
«Я доложил ему обстановку на нашем фронте и положение, складывающееся на левом крыле. Сталин спросил:
— Что, Жуков хитрит?
— Не думаю, — ответил я, — чтобы он хитрил, но что его войска не наступают и этим создается угроза на обнаженном нашем фланге, я могу подтвердить. Для обеспечения фланга у нас сейчас сил нет, резерв весь исчерпан. Поэтому прошу усилить фронт войсками или обязать 1-й Белорусский быстрее перейти в наступление».
«По решению Ставки нам с 8 марта придавалась 1-я гвардейская танковая армия под командованием генерала М. Е. Катукова. После завершения операции она должна была вернуться в 1-й Белорусский фронт. По этому поводу мне позвонил по ВЧ Г. К. Жуков:
— Предупреждаю. Армия должна быть возвращена точно в таком же составе, в каком она к вам уходит!
Я обещал, но в свою очередь попросил, чтобы армия нам была выделена боеспособной…»
«К сожалению, части 1-го Белорусского фронта, которые мы должны были сменить, не смогли нам дать необходимых сведений о противнике. Они просто не имели времени собрать эти данные. Командующий 61-й армией генерал П. А. Белов, который передавал свой участок войскам трех наших армий, в беседе со мной не смог сказать о противнике ничего нового по сравнению с тем, что мы уже знали».

Случайно наткнулся на забавный факт о «победители всея Дойчландии» Жукове…
«О действенности мер убеждения Георгия Константиновича Жукова слагались легенды. Как человек прямодушный, Жуков всегда давал понять подчиненным, каким образом можно заслужить его расположение и что будет с теми, кто его не заслужит. Так, однажды артиллерийский генерал Григорий Пласков опоздал на совещание в штабе фронта, заявив, что его часы отстают на две минуты. «У вас часы архиерейские, выбросьте их»,— скомандовал Жуков, и Пласков послушно выбросил золотые часы в форточку. После этого артиллерист ходил у Жукова в любимцах и даже удостоился лестной характеристики: «Храбрее солдата, чем генерал Пласков, не знаю». Если же кто-то перечил полководцу, последствия бывали печальными. Во время одного из штабных разносов маршал Жуков обещал отправить под трибунал нескольких генералов, а кое-кому даже съездил по физиономии, когда вдруг генерал Борис Благославов попросил командующего не материться в его адрес. Жуков схватился за пистолет и направил на генерала, а Благославов достал свой пистолет и приготовился к дуэли, которой, впрочем, не случилось. Менее высокопоставленным подчиненным Георгия Константиновича тоже было чего опасаться. Когда в сентябре 1941 года Жуков возглавил оборону Ленинграда, из-под его пера вышел следующий приказ: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны». Крутые меры Жукова творили на фронте чудеса: солдаты и офицеры раз за разом шли на пулеметы, даже когда их шансы на выживание в грядущем бою стремились к нулю». (с)
Да… Друг рассказывал, что его дед назывл Жукова Генарал-Смерть… Так его звали в войсках. Куда бы он приехал командовать — потери возрастали во много раз… Хотя на тему истории с генералом Благославовым есть сомнения… Очень похоже вот на эту историяю, только с другими фигурантами:»Письмо Члена Военного Совета 13 А Ганенко Сталину от 19 сентября 1941 г: «…Еременко, не спросив ни о чем, начал упрекать Военный Совет в трусости и предательстве Родины. На мои замечания, что бросать такие тяжелые обвинения не следует, Еременко бросился на меня с кулаками и несколько раз ударил по лицу, угрожая расстрелом. Я заявил — расстрелять он может, но унижать достоинство коммуниста и депутата Верховного Совета не имеет права. Тогда Еременко вынул маузер, но вмешательство Ефремова помешало ему произвести выстрел.» (с)
А приказ Жукова о расстреле семей сдавшихся и т.д. — прямое противоречие приказу Ставки Верховного Командования Красной Армии № 270…
Генерал-смерть, что сказать…
А вот воспоминание о Рокоссовском…
«Константин Константинович Рокоссовский использовал иные способы убеждения. Подчиненные относились к Рокоссовскому с большим уважением, удивляясь его вежливости и интеллигентности. Маршал Виктор Куликов, командовавший после войны танковой бригадой на территории Польши, вспоминал, как его солдаты продали польским крестьянам танк. Состоявшийся после этого разнос у Рокоссовского прошел, к восхищению Куликова, на удивление культурно: маршал «без всякого крика, без всякого мата, так сказать, строго по уставу все объяснил», что танк надлежит вернуть с полным боекомплектом. Танк, который к тому времени уже разобрали, вернули в часть. Без мата и зуботычин обошлось и в другой раз, когда маршала, охотившегося в лесу в цивильном платье, задержал патруль. Невзирая на интеллигентность командующего, его подчиненные сражались ничуть не хуже солдат Жукова, хотя ужас перед трибуналом в частях Рокоссовского и не был столь велик». (с)
Я в восторге от этого — «продали танк»… Это я к тому, что многие считают, что мол «при Сталине порядка было больше». Было больше, но и косяки пороли по полной… Мой дед (три Красные Звезды, медаль «За оборону Кавказа» (хм, под командованием Берии и Масленникова?!), «За освобождение Праги») рассказывал, как они в 1942 (!!!) продали грузовик (!) вместе с вещевым и продуктовым довольствием (!) и гуляли на эти деньги неделю. А потом сказали, что грузовик разбомбили… 🙂
А ведь есть еще история про фальшивую военно-строительную часть, которая просуществовала всю войну…

Об «авторитете» Жукова. Свидетельства офицеров, генералов и маршалов об этом чмошнике

Во времена Брежнева, культ личности Жукова раздували всей мощью коммунистической пропаганды. Особое старание проявили главный идеолог КПСС М.А. Суслов, министр обороны маршал А.А. Гречко, начальник Главного политического управления Советской Армии генерал армии А.А. Епишев.
Культ Жукова выстроили умело и быстро.
Вокруг Жукова возникли легенды одна другой краше.
Маршал Великой Победы!
Жуков в своей жизни не имел ни одного поражения!
К Жукову стоит только присмотреться.
И вдруг мы видим перед собой кровавую карьеру палача, полную катастроф и провалов.
Маршал Советского Союза Рокоссовский Константин Константинович лично знал Жукова полвека. И поначалу Рокоссовский был над Жуковым командиром.
Необузданное самолюбие Жукова сочеталось с пьянством, изрядной половой распущенностью и нечеловеческой жестокостью. Эти качества часто соседствуют: развратник почти всегда садист, а садист — развратник. В Красной Армии не принято жаловаться, но жуковская жестокость была выше тех стандартов, которые приняты в Красной Армии.
Свидетельства Рокоссовского 25 лет коммунисты прятали от народа. Теперь они опубликованы. И они подавляют. Рокоссовский описывает обстановку дикой нервозности в бригаде Жукова. Бригаду трясло и лихорадило. Порядок удалось навести только убрав Жукова с бригады. Жукова отфутболили на повышение. Рокоссовский пишет: «Приходили жалобы в дивизию, и командованию приходилось с ними разбираться. Попытки воздействовать на комбрига успеха не имели. И мы вынуждены были, в целях оздоровления обстановки в бригаде «выдвинуть» Г.К. Жукова на высшую должность.» («ВИЖ», 1988, №10 стр.17)
Маршал Советского Союза Еременко Андрей Иванович в январе 1943 года — генерал-лейтенант, командующий Сталинградским фронтом. Запись в дневнике от 19 января 1943 года: «Жуков, этот узурпатор и грубиян, относился ко мне очень плохо, просто не по-человечески. Он всех топтал на своем пути: Я с товарищем Жуковым уже работал, знаю его как облупленного. Это человек страшный и недалёкий. Высшей марки карьерист». («ВИЖ» № 5, 1994, стр. 19)
Маршал Советского Союза М.В. Захаров: «Создалась
довольно напряженная обстановка. В этих условиях координировавший действия 1-го и 2-го Украинских фронтов Маршал Советского Союза Жуков не сумел организовать достаточно четкого взаимодействия войск, отражавших натиск врага, и был отозван Ставкой в Москву.» («Красная Звезда», 11 февраля 1964)
Эти слова маршала Захарова подтверждает телеграмма Сталина: «Должен указать Вам, что я возложил на Вас задачи координировать действия 1-го и 2-го Украинских фронтов, а между тем из сегодняшнего вашего доклада видно, что, несмотря на всю остроту положения, Вы недостаточно осведомлены об обстановке: Вам неизвестно о занятии противником Хильки и Нова-Буда; Вы не знаете решения Конева об использовании 5 гв. кк и танкового корпуса Ротмистрова с целью уничтожения прорвавшегося противника»
Маршал Советского Союза Бирюзов Сергей Семенович: «С момента прихода товарища Жукова на пост Министра Обороны, в министерстве создались невыносимые условия. У Жукова был метод — подавлять». («Октябрьский пленум ЦК КПСС. Стенографический отчет.» Москва 1957.)
Маршал Советского Союза Тимошенко Семен Константинович знал Жукова с начала 30-х годов. В те годы Тимошенко был командиром корпуса, в котором Жуков командовал полком. Вот мнение маршала Тимошенко: «Я хорошо знаю Жукова по совместной продолжительной службе, и должен откровенно сказать, что тенденция к неограниченной власти и чувство личной непогрешимости у него как бы в крови. Говоря откровенно, он не раз и не два зарывался, и его все время, начиная с командира полка и выше, в таком виде разбирали». («Октябрьский пленум ЦК КПСС. Стенографический отчет.» Москва 1957.)
Главный маршал авиации Новиков Александр Александрович: «Касаясь Жукова, я прежде всего хочу сказать, что он человек исключительно властолюбивый и самовлюбленный, очень любит славу, почет и угодничество перед ним и не может терпеть возражений». (Н. Смирнов. Вплоть до высшей меры. Стр. 139)
А вот позиция Маршала Советского Союза Голикова Филиппа Ивановича. Он высказал свое мнение еще в 1946 году. «Довольно резко против Жукова выступил Голиков. Он обвинял его в невыдержанности и грубости по отношению к офицерам и генералам». («ВИЖ» 1988 №12. Стр. 32) В октябре 1961 года Маршал Советского Союза Голиков на весь мир заявил, что Жуков — это унтер Пришибеев. Эти слова Голикова прозвучали на XXII съезде КПСС, на котором присутствовали делегации почти ста коммунистических партий и журналисты всех ведущих информационных агентств мира.
Спустимся на ступеньку ниже и послушаем мнение генерала с четырьмя звездами.
Герой Советского Союза генерал армии Хетагуров Георгий Иванович о Жукове: «Непомерно груб, до оскорбления человеческих чувств.» («Красная Звезда» 30 ноября 1996) В 1944 году Хетагуров был начальником штаба 1-й гвардейской армии. Жуков не посмел его бить, но матом крыл изрядно. А Хетагуров ответил. Был бы Хетагуров поменьше рангом, Жуков его пристрелил на месте. Но Хетагуров — начальник штаба лучшей армии. Понятное дело, с этой должности Хетагуров слетел, и был назначен: командиром дивизии. Хетагуров практически всю войну прошел в должности начальника штаба армии, причем — на самых главных направлениях, в 1941 году — под Москвой, в 1942-43 — под Сталинградом. И вот под закат войны генерала с таким опытом, минуя должности командира корпуса и начальника штаба корпуса, Жуков бросает на должность командира дивизии. А тех генералов, которые матюги и мордобой терпели, Жуков возвышал.
Можем опуститься и ниже. Генерал-лейтенант Вадис Александр Анатольевич, начальник Управления контрразведки СМЕРШ Группы советских оккупационных войск в Германии докладывал по команде в августе 1945 года: «Жуков груб и высокомерен, выпячивает свои заслуги, на дорогах плакаты «Слава маршалу Жукову»» (Б. Соколов. Неизвестный Жуков: портрет без ретуши. Минск. Радиола-плюс. 2000. С. 538)
Хорошо известно, что Жуков подчиненных офицеров бил весьма редко. Случалось иногда: кого перчаткой по физиономии, кого — кулаком в зубы. Но, повторяю, такое редко случалось. Зачем бить офицера?
Жуков офицеров не бил, он их убивал.
Жуковский мордобой распространялся не на офицеров, а, в основном, на генералов. Вот их он бил много и часто. С наслаждением. Иногда Жуков, как цепной пес, бросался и на маршалов.
Свидетель режиссер Григорий Чухрай: «Я на какое-то время отвлекся. Вдруг какой-то шум. Оглядываюсь и столбенею: Жуков и Конев вцепились друг в друга и трясут за грудки. Мы бросились их разнимать.» («Красная Звезда» 19.9. 1995)
Жуковское хамство легендарно. И в военное, и в мирное время он тыкал всем, кто ниже рангом, начиная с тех, у кого по три и по четыре генеральских звезды на плечах. Даже не так: начиная с тех, у кого такие же маршальские звезды на плечах.
Свидетельствует Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский: «После разговора по «ВЧ» с Жуковым я вынужден был ему заявить, что если он не изменит тона, то я прерву разговор с ним. Допускаемая им в тот день грубость переходила всякие границы». («ВИЖ» 1989 №6 стр. 55)
Знали генералы, знали маршалы, что Жуков болезненно самолюбив. Знали, что он человек страшный и недалекий. Знали, что узурпатор и грубиян. Знали, что непомерно груб, до оскорбления человеческих чувств. Знали, что он — высшей марки карьерист. Знали, что он топтал всех на своем пути. Знали, что в его крови тенденция к неограниченной власти и чувство личной непогрешимости. Именно этими словами они его описывали.
Они понимали, что их ждет, если Жуков возьмет власть.
Жуков был большим знатоком архивов. Находясь на вершине власти, он истребил многое, что могло бросить тень на его величие. После Жукова все, кто раздувает культ его личности, продолжают очистительную работу. Но и то, что в архивах осталось, нельзя показывать никому.
Слишком велика разница между тем, что вбивают в наши головы, и тем, что от нас прячут.
Возразят: но ведь Сталин награждал Жукова! Сталин присваивал Жукову ордена и звания. Это ли не свидетельство величия Жукова?
Нет, это не свидетельство.
Сталин награждал и Льва Мехлиса. И присвоил ему звание генерал-полковника. Из этого вовсе не следует, что Мехлис был полководцем. Генерал-полковник Мехлис ездил по фронтам и делал ту же работу, что и Жуков: орал, матерился и расстреливал.
Мехлис имел такую же должность как и Жуков — представитель Ставки ВГК.
И так же как Жуков, Мехлис постоянно врал Сталину.
Сталин знал об этом, но прощал Мехлиса, так же как и Жукова. Правда, в послужном списке Мехлиса не было таких чудовищных поражений, которые были в активе Жукова.
Генерал-полковниками у Сталина были С.А. Гоглидзе и В.С. Абакумов. Генералами с четырьмя звездами у Сталина были и Серов, и Масленников, и Меркулов. Но все они — стратеги с Лубянки.
Сталин присвоил звание Маршала Советского Союза Лаврентию Павловичу Берия. Но и из этого вовсе не следует, что Лаврентий Павлович был полководцем.
Маршалом Советского Союза Сталин сделал Булганина Николая Александровича. В армии Булганин не служил. Служил в органах ВЧК. Был палачом. Потом — директор завода, председатель Моссовета, в 1941 году — председатель правления Госбанка. На войне — политический комиссар, член военного совета Западного и других фронтов. Сталин сделал Булганина Маршалом Советского Союза и даже министром обороны СССР. И грудь Булганина увешана орденами, в том числе и четырьмя высшими полководческими.
Сталин присвоил звание маршала даже Тухачевскому. Но разве хоть кто-нибудь считает Тухачевского стратегом?
То, что Жукову Сталин присваивал ордена и звания, ни о чем не говорит. В число сталинских наркомов, министров, маршалов и генералов попадали и подлецы, и проходимцы, и садисты, и развратники, и воры, и очковтиратели. Тут вам и Ежов, и Ягода, и Блюхер, и Бухарин, и Радек, и Хрущев и еще целая ватага.
На войне и сразу после войны Жуков интенсивно раздувал культ собственной личности. Стержень культа — я, великий Жуков, главный творец победы, в том числе, — победы под Сталинградом. Слухи разлетались по стране. И тогда маршалы Булганин и Василевский написали проект приказа, о том, что Жуков, утеряв всякую скромность, приписывал себе разработку и проведение операций, к которым не имел никакого отношения. Сталин это подписал. В приказе среди прочего сказано: «К плану ликвидации сталинградской группы немецких войск и к проведению этого плана, которые приписывает себе маршал Жуков, он не имел отношения: как известно, план ликвидации немецких войск был выработан и сама ликвидация была начата зимой 1942 года, когда маршал Жуков находился на другом фронте, вдали от Сталинграда».
Под Сталинградом были решены две задачи.
Первая: остановить бегущие советские войска и создать новый фронт. Эта задача была решена в июле и августе 1942 года без участия Жукова.
Вторая задача: прорвать фронт противника и окружить его войска в районе Сталинграда. Эта задача решалась 19-23 ноября 1942 года. И тоже без участия Жукова. Во время выполнения и первой, и второй задач Жуков штурмовал Сычевку.
Мне возражают: допустим, Сталинградская стратегическая наступательная операция проводилась без Жукова.
Но ведь это и не важно, кто осуществлял.
Главное — кто идею подал!
Хорошо, вспомним, кто подал идею. Его должность летом 1942 года — старший офицер Главного оперативного управления Генерального штаба. Звание — полковник, впоследствии — генерал-лейтенант. Фамилия Потапов. То, что план Сталинградской стратегической наступательной операции родился в Главном оперативном управлении Генерального штаба, и что автором плана был полковник Потапов, известно всем и давно. Из этого никто не делал секрета. После официального крушения коммунистической власти в Главном оперативном управлении Генерального штаба наконец нашли карту с планом операции. На карте подписи Потапова и Василевского. Дата — 30 июля 1942 года. План был разработан задолго до появления Жукова в Москве. 30 июля Потапов не просто подал идею, он уже завершил разработку плана. В это время Жуков в который раз рвался к Сычевке и о Сталинграде еще не помышлял.
План полковника Потапова был доложен начальнику Генерального штаба Василевскому. Василевский доложил план Сталину. После этого Сталин вызвал Жукова в Москву, назначил своим заместителем и отправил в район Сталинграда. Жуков вернулся 12 сентября и якобы предложил «другое» решение. Но именно это решение было разработано в Генеральном штабе за полтора месяца до жуковского озарения, давно доложено Сталину, и Сталин с Василевским уже давно вели интенсивную подготовительную работу по его осуществлению. Просто в этот день, 12 сентября 1942 года, Василевский по приказу Сталина посвятил Жукова в тайну.
Сталин знал, что план Сталинградской стратегической наступательной операции рожден в недрах Генерального штаба, план разработан неким полковником и утвержден начальником Генерального штаба генерал-полковником Василевским. Вот почему Сталин 15 октября 1942 года назначает Василевского (всего лишь генерал-полковника!) своим заместителем, а в ноябре посылает под Сталинград координировать действия всех войск, которые принимали участие в контрнаступлении. Логика Сталина проста и неоспорима: в Генеральном штабе план операции придуман, начальником Генерального штаба утвержден, так иди же, начальник Генерального штаба генерал-полковник Василевский, под Сталинград и проводи операцию. Провалишь — сокрушу!
Результат работы Василевского известен. 18 января 1943 года Сталин присваивает своему заместителю Василевскому звание генерала армии. Не прошло и месяца и 16 февраля Сталин присваивает Василевскому звание маршала Советского Союза.
Из того простого факта, что координировал действия фронтов под Сталинградом Василевский, а не Жуков, следует простой вывод: сказания из книги Жукова о его решающей роли в Сталинградской битве относятся к категории легендарных подвигов панфиловцев и стахановцев, Синдбада-морехода и барона Мюнхгаузена.
Ладно, под Сталинградом Жуков себя не имел возможности проявить. Но Курская дуга! Вот где он себя показал!
В фильме «Освобождение» артист Ульянов изобразил Жукова на Курской дуге. Представитель Ставки ВГК, заместитель Верховного главнокомандующего Маршал Советского Союза Жуков появляется в штабе Центрального фронта, которым командовал генерал армии Рокоссовский. Жуков оценивает обстановку, мучительно рассуждает, наконец, взвесив все, решительно отдает приказ:
Тот же исторический момент описывает Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. Жуков действительно прибыл на командный пункт Центрального фронта накануне сражения, но приписываемой ему решимости не проявил. Приказ о начале контрподготовки на свой страх и риск принимал сам Рокоссовский. Риск практически смертельный. Если Рокоссовский ошибся в расчете времени, сражение на Курской дуге может быть проиграно. Последствия такого поражения могут быть для Советского Союза катастрофическими. Поэтому перед тем, как отдать приказ, Рокоссовский просил Жукова, как старшего начальника, утвердить принятое решение. Но Жуков ответственности на себя не брал. Жуков от ответственности всегда уклонялся решительно и энергично. Позиция Жукова в данном случае: ты — Рокоссовский, ты командующий Центральным фронтом, ты и командуй.
«Теперь о личной работе Г.К. Жукова как представителя Ставки на Центральном фронте. В своих воспоминаниях он широко описывает проводимую якобы им работу у нас на фронте в подготовительный период и в процессе самой оборонительной операции. Вынужден сообщить с полной ответственностью и, если нужно, с подтверждением живых еще свидетелей, что изложенное Жуковым Г.К. в этой статье не соответствует действительности и им выдумано. Находясь у нас в штабе в ночь перед началом вражеского наступления, когда было получено донесение командующего 13-й армией генерала Пухова о захвате вражеских саперов, сообщавших о предполагаемом начале немецкого наступления, Жуков Г.К. отказался даже санкционировать мое предложение о начале артиллерийской контрподготовки, предоставив решение этого вопроса мне, как командующему фронтом. Решиться на это мероприятие необходимо было немедленно, так как на запрос Ставки не оставалось времени.» («ВИЖ» 1992 №3 С.31)
Рокоссовский сам принял решение. По приказу Рокоссовского артиллерийская контрподготовка на Центральном фронте была начата ночью 5 июля 1943 года в 2 часа 20 минут. Это, собственно, и было началом Курской битвы.
В 4 часа 30 минут, противник начал свою артиллерийскую подготовку, а 5 часов 30 минут орловская группировка германских войск перешла в наступление.
Рокоссовский продолжает рассказ:
«В Ставку позвонил Г.К. Жуков примерно около 10 часов 5 июля. Доложив по ВЧ в моем присутствии Сталину о том (передаю дословно), что Костин (мой псевдоним) войсками управляет уверенно и твердо и что наступление противника успешно отражается. Тут же он попросил разрешения убыть ему к Соколовскому. После этого разговора немедленно от нас уехал. Вот так выглядело фактически пребывание Жукова Г.К. на Центральном фронте. В подготовительный к операции период Жуков Г.К. у нас на Центральном фронте не бывал ни разу».
И вот после выхода, пусть и изрезанной, книги Рокоссовского по приказу Брежнева и Суслова были начаты съемки фильма «Освобождение». Это даже не фильм, а киноэпопея. В народе — киноопупея. Главный замысел опупеи — прославить в веках величайшего полководца всех времен и народов товарища Жукова.
Рокоссовский был ознакомлен со сценарием фильма. Он написал письмо Озерову, который был главным создателем опупеи, и артисту М. Ульянову, который играл Жукова. Рокоссовский, сославшись на документы, убедительно доказал, что Жуков решения на артиллерийскую контрподготовку не принимал. Но ни Озеров, ни Ульянов принципиальности не проявили. Раздуваемый культ личности Жукова был кормушкой, вернее, — неисчерпаемым корытом номенклатурных яств. Озеров и Ульянов ринулись к корыту, расталкивая окружающих. Главное для них — угодить Брежневу и Суслову. И угодили. Вопреки исторической правде, вопреки документам и свидетельствам очевидцев, они показали в фильме мудрого, чуть усталого Жукова, который на свой страх и риск, не посоветовавшись со Сталиным, принимает самое драматическое решение в ходе сражения.
Практически всю войну Жуков координировал действия нескольких фронтов. С этой работой Жуков просто не справлялся.
В июне 1941 года он координировал действия Юго-Западного и Южного фронтов во встречных сражениях с германскими войсками. В итоге — провал.
Весь 1942 год, с небольшими перерывами Жукова координировал действий Западного и Калининского фронтов. В итоге — серия провалов под Сычевкой.
Далее Жуков координирует действий фронтов на Курской дуге. Там стратег побоялся взять ответственность на себя.
В феврале 1944 года Жуков координировал действия фронтов на Правобережной Украине. Об этом мы уже вспоминали. Результатом был провал. Окруженная вражеская группировка вырвалась из кольца, а Жукова Сталин был вынужден отозвать в Москву, так как Жуков не понимал обстановки и был неспособен выполнять возложенные на него обязанности.
Летом 1944 года Жуков координирует действия двух фронтов во Львовско-Сандомирской операции. Тут был грандиозный провал. И в нем виноват лично Жуков. Провал был настолько глубоким, а вина Жукова настолько явной, что ему пришлось ее признать. «Мы, имея более чем достаточные для выполнения задачи силы, топтались перед Львовым, а я как координатор действий двух фронтов не использовал эти силы там, где было необходимо, не сманеврировал ими для успеха более быстрого и решительного, чем тот, который был достигнут». (ВИЖ. 1987, №12 стр. 44)
Сталин пять раз обжегся на попытках использовать Жукова в качестве координатора действий нескольких фронтов. После этого Сталин был вынужден координировать действия фронтов лично сам из Кремля. А Жукова Сталин назначил с понижением — не координировать действия нескольких фронтов, а командовать одним фронтом, 1-м Белорусским.
На этом посту Жуков навеки опозорил свое имя тупым, бездарным, преступным проведением Берлинской операцией. Штурм Берлина показал, что за четыре года войны Жуков так ничему и не научился. Начало войны — провал. Конец войны — никак не меньший позор и провал в Берлине.
Вот командир танкового батальона капитан С. Штрик 2 октября 1942 года писал в письме: «Ворвалась наша пехота на окраину Сычевки и дальше не может сделать ни шагу — до того сильный огонь. Пошли в ход наши «коробки»: Бой в городе для танкистов — гроб» (ВИЖ 1995 №2)
Не надо быть командиром танкового батальона, чтобы это понимать. Каждый солдат, который видел танки в бою, знал, что бой в городе — смерть для танков. Танки предназначены не для этого. Жуков гнал танки на Сычевку батальонами, полками, бригадами и корпусами. Но ничего не понял, ничему не научился.
И вот не Сычевка перед ним, а Берлин. И вот величайший полководец, ничему не научившись на войне, загоняет в Берлин две гвардейские танковые армии: 1-ю и 2-ю. И обе они гибнут в Берлине.
Если бы Жуков был честным человеком, то после завершения Берлинской операции он был обязан застрелиться. По крайней мере, — сорвать с себя все побрякушки и уйти в монастырь замаливать свои грехи и преступления.
«В.Суворов, «Тень победы»

НА ВЫСШЕМ ВОЕННОМ СОВЕТЕ [1]
[Архив автора. Из диктофонной записи «Дело Жукова»]

Я присутствовал на заседании Главного Военного Совета летом 1946 года, оно было посвящено разбору дела Маршала Советского Союза Г.К. Жукова.

Незадолго до этого я был назначен первым заместителем Главнокомандующего сухопутными войсками. Сдав должность главкома Центральной группы войск и верховного комиссара по Австрии генералу В.В. Курасову, я получил разрешение на полуторамесячный отпуск и решил провести его в Карловых Варах.

Вскоре туда мне позвонил Н.А. Булганин и попросил срочно выехать в Москву. На второй день после моего приезда состоялось заседание Главного Военного Совета в Кремле.

Началось заседание с того, что Сталин попросил секретаря Главного Военного Совета генерала С.М. Штеменко (он был начальником Главного Оперативного управления) зачитать материалы допроса Главного маршала авиации А.А. Новикова, к тому времени арестованного органами госбезопасности.

Из его показаний следовало, что Жуков, встречаясь с Новиковым, когда тот приезжал к нему на фронт, в дружеской беседе обсуждали деятельность Ставки, правительства, маршал Жуков в ряде случаев нелестно отзывался о Сталине.

Трудно сейчас воспроизвести полностью все, что было зачитано Штеменко. Суть показаний А.А. Новикова сводилась к тому, что маршал Жуков человек политически неблагонадежный, недоброжелательно относится к Центральному Комитету КПСС, к правительству, ставилась под сомнение его партийность.

После того как Штеменко закончил чтение, выступил Сталин. Он заявил, что Жуков присваивает все победы! Советской Армии себе. Выступая на пресс-конференциях в Берлине, в печати, Жуков неоднократно заявлял, что все главнейшие операции в Великой Отечественной войне успешно проводились благодаря тому, что основные идеи были заложены им, маршалом Жуковым, что он в большинстве случаев является автором замыслов Ставки, что именно он, участвуя активно в работе Ставки, обеспечил основные успехи Советских Вооруженных Сил.

Сталин добавил, что окружение Жукова тоже старалось и не в меру хвалило Жукова за его заслуги в разгроме немецко-фашистской Германии. Они подчеркивали роль Жукова как основного деятеля и наиболее активного участника в планировании проводимых операций. Жуков против этого не возражал и, судя по всему, сам разделял подобного рода суждения.

Что же выходит, продолжал Сталин, Ставка Верховного Главнокомандования, Государственный Комитет Обороны, – и он указал на присутствующих на заседании членов Ставки и членов ГКО, – все мы были дураки? Только один товарищ Жуков был умным, гениальным в планировании и проведении всех стратегических операций во время Великой Отечественной войны? Поведение Жукова, сказал Сталин, является нетерпимым, и следует вопрос о нем очень обстоятельно разобрать на данном Совете и решить, как с ним поступить.

Закончив выступление, Сталин обвел взглядом всех присутствующих, давая понять, что он желал бы выслушать мнение военных. На этом Совете присутствовали маршалы Г.К. Жуков, И.С. Конев, генерал армии В.Д. Соколовский, маршал бронетанковых войск П.С. Рыбалко, генерал армии А.В. Хрулев, генерал-полковник Ф.И. Голиков, маршал К.К. Рокоссовский. Маршала А.М. Василевского и всех остальных маршалов на этом заседании не было. И, как я уже говорил, присутствовали все члены Главного Военного Совета, члены Политбюро.

Первым взял слово я. В своем выступлении вначале я отметил, что характер у Жукова неуживчивый, трудный. Действительно, характер у Г.К. Жукова такой, что с ним работать очень трудно, не только находясь в его подчинении, но и будучи соседом по фронту. Привел в качестве примера наши споры по Берлинской операции. Но, однако, заявил, что категорически отвергаю предъявленные Жукову обвинения в политической нечестности, в неуважении к ЦК. Сказал, что считаю Жукова человеком, преданным партии, правительству и лично Сталину, честным коммунистом. Бывая на фронтах как представитель Ставки, Жуков настойчиво и со всей ответственностью выполнял приказы и решения Ставки. Если бы Жуков был человеком непорядочным, он вряд ли стал бы с такой настойчивостью, рискуя жизнью, выполнять приказы Ставки, выезжать на самые опасные участки фронта, ползать на брюхе по передовой, наблюдая за действиями войск, чтобы на месте оценить обстановку и помочь командованию в принятии тех или иных решений. Нечестный человек, тем более нечестный в политическом отношении, не будет себя так держать.

На этом я закончил свое выступление.

Конечно, я сейчас пересказываю очень кратко, поскольку с тех пор прошло уже много времени.

Сразу после меня выступил маршал бронетанковых войск Павел Семенович Рыбалко. Он тоже подтвердил, что характер у Жукова очень тяжелый, но при выполнении обязанностей координатора Ставки и как командующий фронтом он отдавал весь свой опыт и знания делу выполнения поставленных перед войсками того или иного фронта или нескольких фронтов задач. Словом, Рыбалко подтвердил целиком сказанное мною.

Затем выступил генерал армии Василий Данилович Соколовский, который построил свое выступление в более обтекаемой форме, но принципиально подтвердил, что Жуков честный человек, честно выполнял приказы, и показал его роль в защите Москвы. Правда, и Соколовский заметил, что работать с Жуковым из-за неуживчивого характера действительно нелегко.

Выступил и Константин Константинович Рокоссовский. Очень дипломатично он отметил, что никак не разделяет обвинения в адрес Жукова в том, что он политически опасный человек, нечестный коммунист.

Генерал армии А.В. Хрулев, выступавший после маршала Рокоссовского, произнес яркую речь в защиту Жукова. И тоже подчеркнул, что характер у Жукова, как отмечали все другие ораторы до него, не из легких.

Затем выступил генерал Ф.И. Голиков, тогда он был начальником Главного управления кадров. Он читал свое выступление, держа перед собой блокнот, и вылил на голову Жукова много, я бы сказал, грязи, всякого рода бытовых подробностей. Мне трудно судить о том, что было правдой, а что нет. Во всяком случае, выступление Голикова было заранее подготовлено, оно должно было подтвердить неблагонадежность Жукова, подробно перечислялись существующие и несуществующие его недостатки.

После военных выступили члены Политбюро Маленков, Молотов, Берия и другие, все они в один голос твердили, что Жуков зазнался, приписывает себе все победы Советских Вооруженных Сил, что он человек политически незрелый, непартийный и что суть характера Жукова не только в том, что он тяжелый и неуживчивый, но, скорее, опасный, ибо у него есть бонапартистские замашки.

Обвинения были тяжелые. Жуков сидел, повесив голову, и очень тяжело переживал: то бледнел, то заливался краской. Наконец, ему предоставили слово. Жуков сказал, что совершенно отвергает заявление А.А. Новикова, что характер у него не ангельский, это правильно, но он категорически не согласен с обвинениями в нечестности и непартийности, он коммунист, который ответственно выполнял все порученное ему партией; что он действительно признает себя виновным только в том, что преувеличил свою роль в организации победы над врагом.

Во время речи Жукова Сталин бросил реплику:

– Товарищ Конев, он присвоил даже авторство и вашей Корсунь-Шевченковской операции!

Я с места ответил:

– Товарищ Сталин, история на этот счет всегда даст правильный ответ, потому что факты – упрямая вещь.

Словом, Жуков был морально подавлен, просил прощения, признал свою вину в зазнайстве, хвастовстве своими успехами и заявил, что на практической работе постарается изжить все те недостатки, на которые ему указали на Главном Военном Совете.

После обсуждения и после выступления Г.К. Жукова Сталин, вновь обводя зал глазами, задал вопрос:

– Что же будем делать с Жуковым?

Из зала со стороны нескольких членов Главного Военного Совета последовало предложение снять Жукова с должности Главнокомандующего сухопутными войсками. Мнение было единодушное: Жукова надо освободить от должности Главкома сухопутных войск.

Возник вопрос – кого назначить вместо Жукова. Сталин взял слово:

– У нас есть первый заместитель Главнокомандующего – маршал Конев, и вот маршала Конева и предлагаю назначить Главнокомандующим сухопутными войсками.

Решение по этому вопросу было принято единогласно.

Сталин опять задал вопрос: как быть с Жуковым?

В ходе обсуждения на Главном Военном Совете складывалось впечатление, что Сталин, видимо, хотел более жестких решений в отношении Жукова, потому что после выступления членов Политбюро обстановка была предельно напряженной. Невольно у каждого сидящего возникало такое ощущение, что против Жукова готовятся чуть ли не репрессивные меры. Думается, что выступления военных, которые все дружно отметили недостатки Жукова, но в то же время защитили его, показали его деятельность на посту командующего фронтом, на посту координатора, сыграли свою роль. После этого у Сталина, по всей видимости, возникли соображения, что так решать вопрос с Жуковым – просто полностью отстранить, а тем более репрессировать – нельзя, это будет встречено неодобрительно не только руководящими кругами армии, но и в стране, потому что авторитет Г.К. Жукова среди широких слоев народа и армии был, бесспорно, высок. Поэтому кто-то из членов Политбюро и сам Сталин предложили назначить его командующим войсками небольшого военного округа. И тут же назвали – Одесский.

Это решение было одобрено Главным Военным Советом. Причем срок для сдачи дел был определен в одни сутки. Жуков сдал мне дела и тотчас выехал к месту новой службы. А мне приказано было вступить в командование сухопутными войсками и не возвращаться больше на лечение и отдых в Карловы Вары.

Вот так в 1946 году решался вопрос о маршале Жукове, о снятии его с должности Главнокомандующего сухопутными войсками и назначении командующим войсками Одесского военного округа.

После окончания войны Жуков был назначен на пост Главнокомандующего Группой войск в Германии и находился в Берлине до марта 1946 года.

Во время пребывания в Берлине, об этом я узнал позже совершенно случайно, Жуков довольно часто рассказывал о своей роли в проведении операций, о своих успехах, причем, невсегда был точен и объективен. Он много и часто встречался с Д. Эйзенхауэром; между ними сложилась действительно хорошая боевая дружба, они, бывая друг у друга, делились, несомненно, итогами прошедшей войны. И, видимо, Эйзенхауэр, как это принято у американцев, постарался, чтобы об этом знали журналисты и корреспонденты США, те получали интервью, которые маршал Жуков охотно им давал, Жуков провел ряд пресс-конференций.

Об одной из таких пресс-конференций мне рассказал американский журналист Троян, который был в Москве в середине 60-х годов. Он задал мне довольно странный, с моей точки зрения, вопрос:

– Верно ли, господин маршал, что Берлинская операция проводилась по единому плану, выработанному маршалом Жуковым?

Я его спросил:

– Откуда возник у вас этот вопрос?

Он ответил, что это высказывание маршала Жукова на пресс-конференции, которую давал маршал в Берлине иностранным корреспондентам, и что его заявление широко известно в США и на Западе и довольно часто приводится иностранными журналистами при описании Берлинской операции.

Я заявил Трояну, что мне неизвестно об этой пресс-конференции. Он подтвердил, что да, действительно, она у нас не публиковалась.

Все, что говорил маршал Жуков, сказал я, на этой пресс-конференции, останется на его совести.

Что касается проведения Берлинской операции по единому плану и под руководством маршала Жукова, то приведу только такой факт. Как известно, маршал Жуков как командующий 1-м Белорусским фронтом спланировал артиллерийское наступление провести ночью, ослепить противника большим количеством прожекторов.

Что касается плана 1-го Украинского фронта, которым я командовал, моего плана артиллерийского наступления, то он в корне отличался от плана Жукова. Мне нужно было, чтобы как можно более длительное время продолжалось темное время. Поэтому артиллерийская подготовка у меня планировалась в два этапа. Она была более продолжительной, потому что помимо прорыва обороны противника нужно было еще форсировать реку Нейсе. Поэтому, чтобы прикрыть возведение переправ через реку Нейсе и саму переправу войск, я спланировал, а летчики фронта осуществили постановку дымовой завесы на фронте протяженностью 390 километров. То есть была дана мощная дымовая завеса для того, чтобы прикрыть действия войск, форсировавших Нейсе, и действия войск, когда они будут прорывать оборону противника на противоположном берегу.

– Как вы полагаете, – обратился я к американскому журналисту, – являются ли эти методы едиными методами планирования прорыва в Берлинской наступательной операции?

– Господин маршал, у меня вопросов больше нет,– ответил Троян.

Так что действительно Жуков не всегда был точен в своих рассказах. Все то, что он говорил о своей роли в разгроме фашистской Германии, безусловно, было известно Сталину. Зарубежные публикации с выступлениями Жукова, кстати сказать, лежали на председательском столе во время заседания Главного Военного Совета. Факты – упрямая вещь. Жуков и сам этого не отрицал в своем выступлении на Главном Военном Совете.

За период войны нам с маршалом Жуковым не раз приходилось иметь дело и совместно выполнять ряд задач, возлагаемых на фронты. К концу войны стык наших фронтов как соседей был особенно насыщен всякого рода недоразумениями, которые преимущественно возникали по его вине.

Известно, что Жуков не хотел и слышать, чтобы кто-либо, кроме войск 1-го Белорусского фронта, участвовал во взятии Берлина. К сожалению, надо прямо сказать, что даже тогда, когда войска 1-го Украинского фронта – 3-я и 4-я танковые армии и 28-я армия – вели бои в Берлине,– это вызвало ярость и негодование Жукова. Жуков был крайне раздражен, что воины 1-го Украинского фронта 22 апреля появились в Берлине. Он приказал генералу Чуйкову следить, куда продвигаются наши войска. По ВЧ Жуков связался с командармом 3-й танковой армии Рыбалко и ругал его за появление со своими войсками в Берлине, рассматривая это как незаконную форму действий, проявленную со стороны 1-го Украинского фронта.

Когда войска 3-й танковой армии и корпус Батицкого 27-й армии подошли на расстояние трехсот метров к рейхстагу, Жуков кричал на Рыбалко: «Зачем вы тут появились?»

Вспоминая это время, должен сказать, что наши отношения с Георгием Константиновичем Жуковым в то время из-за Берлина были крайне обострены. Обострены до предела, и Сталину не раз приходилось нас мирить. Об этом свидетельствует и то, что Ставка неоднократно изменяла разграничительную линию между нашими фронтами в битве за Берлин, она все время отклонялась к западу с тем, чтобы большая часть Берлина вошла в зону действия 1-го Белорусского фронта.

Много лет спустя я решил записать для себя события тех далеких лет, чтобы правдиво, на основе фактов, оценить роль и деятельность маршала Жукова в период Великой Отечественной войны, отдать ему должное в той работе, которую он выполнял, и отметить те ошибки, которые им были допущены в период пребывания Главнокомандующим Группой войск в Германии. В тот вечер в одном из московских домов встретились люди, главным образом военные и уже немолодые, чтобы за торжественном столом отметить круглую дату жизни и военной деятельности хозяина дома.

Среди приглашенных и пришедших на эту встречу был Жуков. И его приглашение в этот день, в этот дом, и его приход туда имели особое значение. Судьба сложилась так, что Жукова и хозяина дома на долгие годы отдалили друг от друга обстоятельства, носившие драматический характер для них обоих, для каждого по-своему. А если заглянуть еще дальше, в войну, то и там жизнь, случалось, сталкивала их в достаточно драматической обстановке. Однако при всем том в народной памяти о войне их два имени чаще, чем чьи-нибудь другие, стояли рядом, и в этом все-таки и состояло самое главное, а все остальное было второстепенным.

И когда на вечере, о котором я вспоминаю, после обращенной к хозяину дома короткой и полной глубокого уважения речи Жукова оба эти человека обнялись, должно быть, впервые за многие годы, то на наших глазах главное снова стало главным, а второстепенное – второстепенным с такой очевидностью, которой нельзя было не порадоваться.

А потом на этом же вечере один из присутствующих, считая, что он исполняет при этом свою, как видно, непосильно высокую для него должность, вдруг произнес длиннейшую речь поучительного характера.

Стремясь подчеркнуть свою причастность к военной профессии, он стал разъяснять, что такое военачальник, в чем состоит его роль на войне и, в частности, что должны и чего не должны делать на войне командующие фронтами. В общей форме его мысль сводилась к тому, что доблесть командующего фронтом состоит в управлении войсками, а не в том, чтобы рисковать жизнью и ползать по передовой на животе, чего он не должен и не имеет права делать.

Оратор повторял эту полюбившуюся ему и, в общем-то, в основе здравую мысль долго, на разные лады, но всякий раз в категорической форме. С высоты своего служебного положения он поучал сидевших за столом бывших командующих фронтами тому, как они должны были себя вести тогда, на войне.

Стол был праздничным, а оратор был гостем за этим столом. В бесконечно отодвигавшемся конце своей речи он, очевидно, намерен был сказать тост за хозяина. Поэтому его не прерывали и, как это водится в таких неловких случаях, молчали, глядя в тарелки. Но где-то уже почти в конце речи при очередном упоминании о ползании на животе Жуков все-таки не выдержал.

– А я вот, будучи командующим фронтом, – медленно и громко сказал он, – неоднократно ползал на животе, когда этого требовала обстановка и особенно когда перед наступлением своего фронта в интересах дела желал составить себе личное представление о переднем крае противника на участке будущего прорыва. – Так что вот, признаюсь, было дело – ползал! – повторил он и развел руками, словно иронически извиняясь перед оратором в том, что он, Жуков, увы, действовал тогда вопреки этим застольным инструкциям. Сказал и уткнулся в свою тарелку среди общего молчания, впрочем, прерванного все тем же оратором, теперь перескочившим на другую тему.

Даже сам не знаю почему, мне так запомнился этот мелкий штрих в поведении Жукова в тот вечер. Скорей всего потому, что в его сердитой иронии было что-то глубоко солдатское, практическое, неискоренимо враждебное всякому суесловию о войне, и особенно суесловию людей, неосновательно считающих себя военными.

Маршалы Победы: Жуков и Рокоссовский

  Россия,

2005

«…Нет абсолютных героев, нет абсолютно мужественных военачальников. Если изображать героя таким, что ему чужды человеческие слабости, это будет явная фальшь…» (Г.К. Жуков)

Имя Жукова еще при жизни обросло слухами, легендами и мифами — и со знаком плюс, и со знаком минус. До сих пор историков волнует, почему он уцелел во время «чистки» армии перед войной, почему Сталин не уничтожил его в 1946-м, обвинив в бонапартизме и воровстве немецких трофеев, в то время как многие были расстреляны или сосланы в лагеря с гораздо более легкими обвинениями. Зачем было нужно непременное участие Жукова во время ареста Берии в 1953-м? Почему в нарушение всех статусов звания Героя Советского Союза Жукову дали 4-ю Золотую звезду? Почему сразу после этого Хрущев сместил его со всех постов и отправил в отставку, устроив настоящую «выволочку» на внеочередном пленуме ЦК?

Когда началась перестройка, стало весьма модным и популярным развенчивать героев. В этом печальном ряду оказался и Жуков. Вдруг выяснилось, что он был плохим полководцем и без него мы быстрее бы выиграли войну, что он пролил моря солдатской крови, был жесток и безразличен к людям. К тому же был вором и имел наполеоновские планы по захвату власти в стране.

Люди склонны верить в подобные истории, это же так интересно – герой свергнут с пьедестала. Этот документальный фильм отвечает тем, кто льет потоки лжи и грязи на имя великого полководца. А помогают найти истину документы и свидетельства тех, кто знал его лично.

1-я серия. «Триумф полководца»

Прославленный маршал диктует свои знаменитые воспоминания — и перед его глазами встают картины минувших дней. Гражданская война, Халхин-Гол и первая звезда Героя Советского Союза. Затем 1941 год, боль утрат и радость побед, триумф 1945-го и долгие годы опалы.

Наивысшая точка карьеры Жукова — Парад Победы в июне 1945-го. момент, когда он на белоснежном коне по кличке Кумир шагнул в бессмертие…

2-я серия. «Последнее сражение»

Не многие знают, что был еще один Парад Победы – в Берлине, в сентябре того же года. Тот парад тоже принимал Жуков. Принимал в одиночестве: командующие союзными войсками не прибыли, как обещали — уже чувствовалось приближение «холодной войны». Эта хроника малоизвестна – Жуков на фоне Бранденбургских ворот с гордостью смотрит на ряды новейших советских танков Т-10. С этого парада начинается вторая серия фильма – годы опалы, забвения и одиночества на небольшой даче на Рублевском шоссе…

Автор сценария и режиссер-постановщик: Александр Славин

Конева спас от расстрела Жуков

Дочь маршала: Самым страшным ругательством отца было «Барство!»

Дочь маршала: Самым страшным ругательством отца было «Барство!»

Когда на Военном совете обсуждалось проведение Парада Победы 1945 года, СТАЛИН предложил КОНЕВУ командовать им. Но тот отказался, сославшись на то, что не кавалерист и хотел бы идти во главе войск своего фронта. Сталин буркнул: «Зазнались вы, товарищ Конев. Поручим это товарищу РОКОССОВСКОМУ». В преддверии Дня Победы мы вспоминаем прославленного маршала вместе с младшей дочерью легендарного полководца Наталией КОНЕВОЙ.

Наталия Ивановна очень похожа на знаменитого предка. Профессор кафедры языкознания и литературы Военного университета Министерства обороны РФ, она возглавляет фонд «Потомки полководцев», куда входят дети и внуки тех, кто командовал фронтами Великой Отечественной: Жукова, Рокоссовского, Василевского, Малиновского, Еременко, Баграмяна… Всего около 70 полководческих семей.

— Мы объединились в середине 90-х годов — во времена развенчания исторических «мифов», — рассказывает моя собеседница. — Новоявленные «исследователи» говорили о том, что советские полководцы ничего не стоили, что у этих людей руки по локоть в крови и т.д. Мы посчитали это несправедливым и решили показать архивы и опубликовать документы, которые сохранялись в семьях. Это было уникальное поколение, многие, как мой отец, прошли две мировые войны. Папе было 18, когда его призвали в царскую армию. Его заметили и отправили в унтер-офицерскую школу, где он получил специальность офицер-фейерверкера — разведчика-артиллериста.

Наталия Ивановна КОНЕВА

— Каким вы вспоминаете своего отца?

— Даже в отставке, когда он был уже болен, папа все время трудился. Он оставил две книги воспоминаний, был председателем штаба общесоюзного похода по местам боевой славы, много ездил по стране. Представить папу в тапочках перед телевизором невозможно.

— Иван Степанович охотно рассказывал о войне?

— Эта тема никогда не уходила. В нашем доме всегда были журналисты, писатели: Константин Симонов, Борис Полевой, Александр Яшин… Папа много читал и собрал огромную библиотеку. Как член ЦК, он получал книги по специальному списку. В основном это были переводные издания и даже те, что считались антисоветскими, например «Собачье сердце».

— Маршала Конева описывают сдержанным на эмоции человеком. А к вам как он относился?

— У многих советских военачальников дети появились в зрелом возрасте. Я родилась в 1947-м, когда отцу было уже под 50. Папа научил меня кататься на лыжах и коньках, играть в теннис. Особой радостью было путешествовать с ним по лесу. Он знал названия всех грибов, ягод, деревьев и птиц.

Самое главное — он научил меня трудиться. «Дорогая моя, слава моя — это моя слава, а ты свою жизнь должна устраивать сама», — это его слова. Самое жуткое его ругательство было «Барство!».

Семейный обед: Иван Степанович КОНЕВ с женой Антониной Васильевной, дочерью Наташей и внучкой Аней (60-е годы)

— В каких случаях он это говорил?

— Когда я не хотела что-нибудь делать — работать в саду например. Он был человеком достаточно суровым и при этом удивительно проницательным.

У нас бывали семейные обеды по воскресеньям, когда собирались все, включая детей и внуков от первого брака отца.

— Как вам всем удавалось поддерживать отношения?

— Это папина заслуга. Когда он женился на маме, он сказал старшей дочери, которая поселилась с мужем у нас: «Маечка, вот хозяйка, если вас что-то не устраивает — живите отдельно». С мамой, Антониной Васильевной, отец познакомился на фронте, она была санитаркой в армии, которая входила в состав Калининского фронта под его командованием. Мама вспоминала, как вошла в штабную избу, куда ее направили прибраться, и увидела усталого, очень худого человека. Ей стало его жаль. В то же время она почувствовала, что этот человек может ее защитить. Мама переезжала с отцом с одного фронта на другой. После войны они вернулись в Москву. Прожили вместе 31 год.

— Почему ваш отец расстался с первой женой?

— С Анной Ефимовной папа встретился еще в Гражданскую на Дальнем Востоке — она спасла его от тифа. Это была очень яркая женщина. Анна Ефимовна прекрасно читала стихи, у нее всегда был особый круг знакомых. Она пыталась строить жизнь отдельно от отца. И он об этом знал. Это, видимо, его угнетало, и после войны он в семью не вернулся. Хотя их союз не был узаконен, в его личном деле записаны дети от первого брака: дочь Майя и сын Гелий. После революции многие военачальники имели гражданские браки. Отец и с мамой официально зарегистрировал отношения только в 60-е годы.

— После смерти отца многое для вас изменилось?

— Когда папы не стало, мне было 25 лет, я только окончила филфак МГУ. Мама нигде не работала. Мы и при жизни папы не шиковали. Он говорил: «Этот костюм ты себе купить не можешь, потому что надо как-то по-другому выстроить бюджет». Были государственная дача, государственная машина, но отца не стало — не стало ни машины, ни дачи. Хорошо, что в 18 лет я села за руль. Когда отец умер, стала возить маму на нашей машине. В 1973 году перед смертью папа написал мне: «Береги мать от всех превратностей судьбы», и я всегда старалась, чтобы эти превратности маму не коснулись.

«Маршал, а не Мадонна»

* Осенью 1941-го, когда немцы прорвали фронт в районе Вязьмы, Иван Степанович чуть не попал под трибунал. От расстрела его спас Жуков, заметивший, что «Конев умный человек и еще пригодится». А в 1946-м пришел черед Коневу заступаться за Жукова. Сталин вдруг заявил, что все заслуги в войне Георгий Константинович приписывает себе, на что Конев ответил, что у великого полководца хоть и трудный характер, но человек он честный и порядочный. Его поддержал практически весь генералитет. Георгий Константинович был отправлен в «ссылку» — на место командующего Одесским военным округом.

* По воспоминаниям маршала авиации Александра Голованова, Конев на фронте, бывало, бил палкой провинившихся командиров. «Лучше я морду ему набью, чем под трибунал отдавать», — говорил он.

На Параде Победы 24 июня 1945 года легендарный маршал возглавлял колонну 1-го Украинского фронта

* 27 января 1-й Украинский фронт, которым командовал Иван Степанович, освободил Освенцим, но смотреть на зверства фашистов командующий не стал: «Я боялся, что это зрелище заставит меня быть жестоким, и я начну мстить», — объяснил он.

* Весной 1945 года Конев руководил операцией по спасению картин Дрезденской галереи, которые фрицы спрятали в заминированных штольнях. Среди шедевров была «Сикстинская мадонна» Рафаэля. Реставраторы приняли решение эвакуировать картины в Москву, и Конев предложил свой самолет. «Сикстинскую мадонну» самолетом? А если он упадет?» — ужасались искусствоведы. «Это очень надежный самолет. Я сам на нем летаю», — заверил военачальник. На что услышал: «Ну, вы же маршал, а она Мадонна». После этого, когда предстояло что-то трудное, Конев шутил: «Я же маршал, а не Мадонна».

Военно-полевой роман

В военное время люди как никогда мечтают о простых человеческих радостях и любят, как в последний раз. Многие бравые командиры именно на фронте встретили боевых подруг.

* Роман прославленного полководца Георгия Жукова и медсестры Лидии Захаровой продолжался с осени 1941-го по 1948-й. Рассталась пара после того, как маршал встретил новую любовь — военврача Галину Семенову, которая была моложе Жукова на 30 лет и позднее стала его второй и последней законной супругой. Но о Лидии Георгий Константинович не забывал. Когда та была уже замужем, помог получить квартиру в Москве.

* С военврачом Галиной Талановой судьба свела маршала Рокоссовского под Москвой в 1941-м. Всю войну Галя была рядом с Константином Константиновичем, хотя дома того ждали жена и дочка. В 1945 году в Польше Таланова родила от военачальника дочь Надю. Командующий дал ребенку свою фамилию, однако после войны вернулся к законной супруге. По словам внука Рокоссовского Константина, о существовании Надежды Константиновны в семье узнали только в 1996 году. Родственники познакомились и теперь общаются.

Георгий ЖУКОВ с женой Александрой и дочками Эллой и Эрой (1939 год). Фото из личного архива Георгия ЖУКОВА

* В 1942 году командарм Родион Малиновский вручил орден Красной Звезды 22-летней Раисе Курченко: выходя из окружения, служащая армейского банно-прачечного комбината сосчитала немецкие танки в поле. Через год Малиновский перевел девушку к себе в штаб и назначил заведующей столовой Военного совета. Поженились они после войны, когда маршал развелся с первой женой. В 1946 году у Родиона Яковлевича и Раисы родилась дочь Наталья.

* У Леонида Ильича Брежнева, получившего в годы войны звание генерал-майора, случился фронтовой роман с медсестрой Тамарой Лаверченко. Говорят, вместе с боевой подругой будущий генсек даже ездил к жене и детям, эвакуированным в Челябинск, где сообщил о намерении уйти из семьи. Виктория Петровна попросила его самому объяснить все детям. Но как только сын Юра бросился отцу на шею, тот оставил грешные мысли.

Завидовать будем!

Когда Сталину доложили, что один из командующих фронтом завел фронтовую жену, тот надолго замолк. У него уточнили, что все-таки с этим командиром делать. «Как что делать? Завидовать будем!» — произнес Иосиф Виссарионович.