Хлеб блокадного Ленинграда

Содержание

ПАТЕФОН ЗА КИЛО ХЛЕБА

В Ленинграде не хранили больших продовольственных запасов. А потому, когда грянула война, на городских складах оставалось продуктов только на несколько недель. При этом расходовать припасы стали еще быстрее: тем, кто спешил из Ленинграда вглубь страны, давали с собой продуктовые наборы; тех, кто прибыл в Ленинград как беженцы или военные, нужно было кормить.

18 июля начали отоваривать карточки: хлеб ленинградцы получали каждый день, остальные продукты – каждые 10 дней. 8 сентября враг взял Ленинград в блокадное кольцо. А 12 сентября – после того, как сгорели Бадаевские склады, – в городе оставалось хлебного зерна и муки на 35 суток, крупы и макарон на 30 суток, мяса и мясопродуктов на 33 суток, жиров на 45 суток, сахара и кондитерских изделий на 60 суток.

Хлебную суточную норму снижали пять раз. Фото: Санкт-Петербургский филиал НИИ хлебопекарной промышленности

– Вопреки расхожему мнению, продукты ленинградцам бесплатно не выдавали, даже хлеб: карточки нужно было заработать. Даже детские: их зарабатывали родители, – подчеркивает заведующая экскурсионным отделом Санкт-Петербургского музея Хлеба Варвара Лапковская. – Отсылали запросы в Москву, просили сделать хлебные карточки бесплатными, но был получен отказ. Может быть, это была и слишком суровая мера. Но, возможно, она помогла городу выстоять: люди не остались дома, они трудились – и Ленинград продолжал жить.

Даже в блокаду у всего была своя цена – и у куска хлеба, и у трамвайного билета. Госцена на кило хлеба до января 1942 года составляла 1 рубль 70 копеек, с января ее повысили на 20 копеек. В то же время действовал черный рынок, и там в декабре 1941-го килограмм хлеба продавали за 300-500 рублей и дороже.

Даже в блокаду у всего была своя цена – и у куска хлеба, и у трамвайного билета.Фото: Олег ЗОЛОТО

– Иногда хлеб можно купить по 25 рублей за 100 граммов, а в некоторых случаях только по 40 рублей, – писал 1 января 1942-го учитель географии Алексей Винокуров. – Считать хлеб валютой, как это было в годы гражданской войны, теперь нельзя. <…> Приличный с точки зрения современного потребителя костюм идет за три-четыре килограмма продовольствия, новые ботинки на резиновой подошве – всего за 300 граммов хлеба. Патефон продается за кило хлеба или полкило сахара, велосипед – за два кило хлеба.

ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Хлебную суточную норму снижали пять раз. Холод и голод наступали.

– Стал ощущаться голод. Кормить стали плохо, – писал 2 ноября красноармеец Степан Кузнецов. – Видел гражданских людей, которые плачут от голода, а грудные дети умирают от недоедания.

Минимальную норму – те самые 125 граммов – ввели 20 ноября 1941-го.

Минимальную хлебную норму – 125 граммов – ввели 20 ноября 1941-го.Фото: Олег ЗОЛОТО

– Когда после войны опять наступит равновесие и можно будет все купить, я куплю кило черного хлеба, кило пряников, пол-литра хлопкового масла, – писала 16 ноября школьница Лена Мухина. – Раскрошу хлеб и пряники, оболью обильно маслом и хорошенько все это разотру и перемешаю, потом возьму столовую ложку и буду наслаждаться, наемся до отвала. Потом мы с мамой напечем разных пирожков: с мясом, с картошкой, с капустой, с тертой морковью. И потом мы с мамой нажарим картошки и будем кушать румяную, шипящую картошку прямо с огня. И мы будем кушать ушки со сметаной, и пельмени, и макароны с томатом и с жареным луком, и горячий белый, с хрустящей корочкой, батон, намазанный сливочным маслом, с колбасой или сыром, причем обязательно большой кусок колбасы, чтобы зубы так и утопали во всем этом при откусывании. <…> Боже мой, мы так будем кушать, что самим станет страшно.

Когда по Дороге жизни в город доставили семена, Ленинград заполнили овощными огородами.Фото: Олег ЗОЛОТО

Офицер штаба Ленинградского фронта Виктор Житомирский заметил, что «все похудели, лица желтые и вытянутые» и что стало «трудно ходить пешком даже на незначительное расстояние». Школьница Капа Вознесенская писала о «случаях самоубийства» от голода…

– В булочной мужчина выхватил у мальчишки хлеб и начал жадно есть, – записал 24 декабря инженер Анатолий Забелин. – Мальчишка начал кричать. Хлеб, вернее, остатки еле-еле отобрали. Вообще практикуется выхватывание хлеба из рук.

Норма в 125 граммов хлеба в сутки – а нередко это был весь дневной рацион ленинградца, и то если он мог дойти до булочной и отстоять на морозе многочасовую очередь, – действовала до 25 декабря и затем потихоньку пошла на увеличение.

Если осколки пробивали машины, работники закрывали бреши своим тестом, чтобы сберечь каждый грамм теста.Фото: Олег ЗОЛОТО

– В эту неделю (с 14 по 21) все кругом говорили о хлебной прибавке, – писала в январе 1942-го блокадница Татьяна Великотная. – Я лихорадочно ждала каждого нового дня, чтоб получить новую порцию побольше и чтоб папа хоть немного подкрепился хлебом. Раз ночью папа услышал, как я шепчу молитву «Отче наш». «Прочти еще раз», – сказал он мне. Я прочла, а он повторял за мною. «Прочти все молитвы», – попросил он. Я лежала и в церковном порядке читала. <…> Я утешала тем, что вот-вот будет хлебная прибавка, опять читала «Отче наш», и он особенно выразительно повторял: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь»… Бедный папа не дожил двух дней до прибавки…

СПАСТИ ТЕСТО

Хлеб не доставляли в город и не выгружали из полуторок Дороги жизни: в блокадный Ленинград везли зерно и муку.

– Так было разумнее, учитывая тяжесть и объемы зерна и готового хлеба, – поясняет Варвара Лапковская. – По железной дороге – в Кобону, на склад. Оттуда – до Осиновца по Дороге жизни. Затем – по железной дороге до Ленинграда.

В блокаду в городе работало в разные периоды от шести до 13 хлебозаводов. Хлебопеки трудились круглосуточно, а потому имели пропуска на передвижение по городу в комендантский час.

В городе работало в разные периоды от шести до 13 хлебозаводов.Фото: Олег ЗОЛОТО

– Заводы обстреливали, но многие работники не уходили в бомбоубежища, а оставались рядом с тестом, – рассказывает Лапковская. – Бывало, осколки пробивали тестомесильные машины, и до окончания воздушной тревоги и прихода рабочих, которые могли бы залатать отверстие, хлебопеки затыкали его собственным телом: ни грамма теста не должно было вылиться на пол и пропасть. Известны случаи, что на заводах – в окружении теста и хлеба – умирали от голода.

В декабре 1941-го, когда на одном из заводов вышел из строя водопровод, две тысячи истощенных девушек-комсомолок в лютый мороз отправились к Неве с ведрами. На следующее утро хлеб, испеченный на невской воде, как обычно, развезли по булочным на санках.

Хлебопеки трудились круглосуточно, а потому имели пропуска на передвижение по городу в комендантский час.Фото: Олег ЗОЛОТО

Крупнейший хлебозавод №12 на Смоленской улице (ныне площадка компании «Фацер») работал в пяти километрах от линии фронта. Только 14 октября 1941-го на него сбросили семь фугасных и свыше 200 фосфорных зажигательных бомб. В блокаду предприятие потеряло 63 работника, причем 18 погибли прямо на рабочем месте.

– Когда начиналась тревога, то в первую очередь закрывали закваску брезентом, закрышками, чтобы не попало туда ни снаряда, ни стекла, – вспоминала тестодел Екатерина Лейбина. – Однажды тревога: обстрел, бомбежка. На закваске были я и Клава Левочкина. Закваску мы закрыть успели. А вот Клавочки не стало.

Хлебозавод Васильевского района (ныне не действует) отапливали разобранными на дрова деревянными домами и снабжали водой через пожарные краны. Хлебозавод №3 «Красный Пекарь» (ныне закрыт и снесен) продолжал выпускать сухари, галеты и спецпродукцию для госпиталей и больниц.

Пекли хлеб в блокаду и два уникальных завода – Левашовский и Кушелевский, оба работали вертикально-кольцевым способом.Фото: Олег ЗОЛОТО

Пекли хлеб в блокаду и два уникальных завода – Левашовский (закрыт, ожидает реконструкции и прекращения в музей) и Кушелевский (ныне площадка компании «Каравай»). Оба построили по проекту инженера Георгия Марсакова, который придумал механизированный вертикально-кольцевой способ изготовления хлеба.

Но единственный хлебозавод, который не останавливался все 900 дней, – №6 имени Бадаева на Херсонской улице (ныне площадка хлебозавода «Каравай»). Там же работала Центральная лаборатория, где технологи разрабатывали рецептуры блокадного хлеба.

НОРМА ХЛЕБА ДЛЯ ЖИТЕЛЕЙ ВОЕННОГО ЛЕНИНГРАДА, г/сут.

САМЫЙ ИЗВЕСТНЫЙ РЕЦЕПТ:

Мука ржаная обойная – 57%,

Мука овсяная – 30%,

Жмых подсолнечный – 10%,

Солод ржаной – 3%.

+ Соль – 2% от общего веса.

СКАЗАНО!

Марина ЯКОВЛЕВА, директор Санкт-Петербургского музея Хлеба:

– Человек рождается и умирает с хлебом: в старину из него делали соски для младенцев. Считается, что выбрасывать хлеб – это грех, и я с этим согласна. Моя старшая сестра погибла от голода в Горьком: она пережила два блокадных года, а затем мама вывезла ее по Дороге жизни. В блокаду без хлеба человек просто умирал, а его 125-граммовый кусочек давал шанс выжить.

ИЗ БЛОКАДНОГО ДНЕВНИКА:

«Зимой по рынкам ходили люди и просили «хлеба, хлеба»; они не нищенствовали, а хотели купить за 400-500 рублей килограмм, но когда никого не было кругом, они тоже повторяли «хлеба, хлеба». <…> В облике сегодняшнего ленинградца много черточек, очень характерных. Они уйдут вместе с блокадой, очень важно запомнить. Походка, жесты, манера говорить – мелочи, которых не поймет приезжий. Идет женщина, из кармана торчит пачка папирос – всем понятно: продает; то же с хлебом: хлеб, купленный для себя, заворачивается и тщательно прячется. Идти медленно по улице с любым продуктом – значит продавать, и такая уже своеобразная этика, что чувствуешь себя обязанной завернуть хлеб, папиросы, чтобы не обманывать публику: «несешь, а не торгуешь».

(Эсфиль Левина, архитектор, 20 августа 1942-го)

Как в блокадном Ленинграде изобретали рецепт хлеба

Центральная лаборатория, где изобретали блокадный хлеб, базировалась на Херсонской улице неслучайно: в те времена хлебозавод имени Бадаева был одним из самых высокотехнологичных во всем Советском Союзе. Подчинялась лаборатория напрямую Ленинградскому тресту хлебопечения. Михаил Иванович Княгиничев, Павел Михалович Плотников, Зинаида Ивановна Шмидт и другие специалисты под бомбежками и обстрелами искали заменители муки и масла, разрабатывали технологии выпечки, старались повысить объем выхода хлеба и его питательность, при этом сохранив качество (подробности)

«Ему привозили свежие овощи, живых барашков и птицу»

«Лента.ру» продолжает цикл статей о пирах правителей во время изнурительных войн и других серьезных кризисов. В прошлый раз мы рассказывали о том, как пировала дочь Петра Первого — императрица Елизавета Петровна, когда русские сражались в Семилетней войне и впервые вошли в Берлин. На этот раз речь пойдет о голоде, свирепствовавшем в блокадном Ленинграде. При этом представители власти умудрялись в изобилии поглощать не только обычные продукты, но и баловать себя деликатесами.

Взгляд американца

«Представь, что ты живешь в городе, где нет тепла, а за окном тем временем минус 20. Хоть немного согреться можно только в том случае, если начнешь ломать свою мебель, рвать свои книги или же сможешь найти щепки, оставшиеся от соседней двери, которую только что разбомбили. А ты сам при этом живешь на кусок хлеба в день. Хлеба, сделанного из опилок, клея и еще чего-то мало съедобного. А еще у тебя нет света. Когда солнце садится, то становится совсем темно. При этом солнце встает где-то в 11, а уже в час дня начинает заходить. И везде дико холодно. Люди не могут жить при такой температуре, им нечего есть, никакой транспорт не ходит.

Машины перестали ездить еще в конце октября 1941 года. По городу передвигаются только грузовики, битком набитые оружием. Добраться куда-либо можно только пешком. В городе нет воды. Как люди могли жить в таких условиях? Я не знаю. Я знаю только одно: я бы не смог. Я едва ли могу назвать кого-то из моих знакомых, кто смог бы это сделать, а жители Ленинграда смогли», — рассказывал в эфире одной из американских телепрограмм в 1982 году автор книги «900 дней блокады Ленинграда» Гаррисон Солсбери. Он приехал в город в январе 1944 года, сразу после снятия осады. В то время он работал шефом московского бюро The New York Times.

Книгу о жизни в военном Ленинграде он написал в 1960-е годы. В ней автор подробно описывает, как жил член Военного совета Ленинградского фронта Андрей Жданов. «Он редко выходил за пределы Смольного. Там была кухня и столовая, но он почти всегда ел в своем кабинете. Еду ему приносили на подносе, он ее торопливо проглатывал, не отвлекаясь от работы (…). Питались они несколько лучше остального населения. Жданов и люди из его окружения, как и фронтовые командиры, получали военный паек: 400, не более, граммов хлеба, миску мясного или рыбного супа и по возможности немного каши. К чаю давали один-два куска сахара», — писал журналист. Он пояснил, что никто из высших партийных руководителей «не стал жертвой дистрофии, но морально они были истощены».

Однако совсем другая картина предстает со страниц книги писателя Игоря Атаманенко, внука личного кардиолога Жданова: «В то время как простые ленинградцы получали по 128 граммов хлеба в день, Жданов и его сотоварищи в блокаду ни в чем себе не отказывали. Особенно хорошо это знали врачи, которым подчас приходилось спасать высшую партийную элиту от последствий неумеренных обжорств и возлияний. Она рассказывала, что у него на столе всегда были в изобилии деликатесы и разносолы. Бабушка сама видела, как во время блокады в Смольный привозили и свежие овощи, и живых барашков, и живую птицу».

Тарелки с бутербродами и пайки

Однажды, когда охранники тащили наверх корзину, доверху набитую съестным, выпала живая курица, однако мужчины этого не заметили. Тогда кардиолог Атаманенко вместе со своей подругой рентгенологом спрятали птицу в медицинском кабинете. Курица начала нести яйца. И обрадованная женщина стала приносить их домой, чтобы покормить свою маленькую дочь. Однако это продолжалось недолго. Одна из пациенток впотьмах наступила на птицу, курица так перепугалась, что перестала нести яйца, «ее пришлось зарезать скальпелем и съесть».

Многие писали, что представители советской власти, несмотря на голод, царивший в блокадном Ленинграде, устраивали застолья. Эта информация не раз вызывала жаркие споры. Так, оператор центрального узла связи, располагавшегося во время войны в Смольном, писал, что банкетов не видел. Однако вспоминает, как высокопоставленные чиновники всю ночь напролет отмечали праздник 7 ноября: «К ним в комнату мимо нас носили тарелки с бутербродами. Солдат никто не угощал, да мы и не были в обиде. Но каких-то там излишеств не помню».

Во время блокады высшее государственное и военное руководство Ленинграда получало паек куда лучше, чем большинство городского населения. Точно так же, как и солдаты, которые в окопах питались лучше горожан, а летчики и подводники кормились лучше пехотинцев.

Из дневников инструктора отдела кадров райкома ВКПб Николая Рибковского, опубликованных в феврале 2016 года, следует, что он, несмотря на сложившуюся военную ситуацию, проблем с едой не испытывал. На завтрак ел макароны или лапшу, кашу с маслом и выпивал два стакана чая с сахаром. Днем на первое ел щи или суп, на второе — мясо.

В марте 1942 года Рибковский описывал свое питание в стационаре горкома партии, который размещался в одном из павильонов закрытого дома отдыха партийного актива Ленинградской организации: «Питание здесь словно в мирное время в хорошем доме отдыха. Каждый день мясо: баранина, ветчина, курица, гусь, индюшка, колбаса. Или рыба: лещ, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, триста граммов белого и столько же черного хлеба на день, тридцать граммов сливочного масла и ко всему этому по пятьдесят граммов виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину…

Да. Такой отдых, в условиях фронта, длительной блокады города, возможен лишь у большевиков, лишь при Советской власти… Что же еще лучше? Едим, пьем, гуляем, спим или просто бездельничаем и слушаем патефон, обмениваясь шутками, забавляясь игрой в домино или в карты. И всего уплатив за путевки по 50 рублей!»

Помимо этого, в архивах не обнаружено ни одного документа, в котором бы говорилось о случаях голодной смерти среди чиновников. В декабре 1941 года исполком Ленгорсовета распорядился, чтобы Ленглавресторан выдавал ужин секретарям райкомов компартии, председателям исполкомов райсоветов, а также их заместителям и секретарям, не требуя при этом продовольственных карточек.

Слухи о том, как питались в Смольном, давно перемешались с реальными историями. Но есть и те, к которым можно отнестись с доверием.

Продукты для избранных

Широкий общественный резонанс вызвало интервью жительницы Ленинграда Нины Спировой, проработавшей всю блокаду в Елисеевском гастрономе. Женщина рассказала о том, кто и как получал продукты в осажденном городе, когда другие жители умирали от голода.

По словам Спировой, в возрасте 16 лет она попала на работу в Елисеевский секретный спецраспределитель, где были фрукты, колбасы, кофе и многие другие продукты, о которых другие ленинградцы не могли и мечтать. В документах Продовольственной комиссии Военного фронта Ленфронта его называли «Гастроном», иногда «Гастроном №1».

«У нас была другая жизнь. Яблоки, груши, сливы, виноград. Все свежайшее. И так — всю войну. Напротив меня был мясной отдел. Несколько сортов колбасы, окорока, сардельки. Рядом кондитерский — конфеты, шоколад. Чуть подальше, в другом конце зала — алкогольные товары: вина, водка, коньяки (…). Люди приходили спокойные, хорошо одетые, голодом не изможденные. Показывали в кассе какие-то особые книжечки, пробивали чеки, вежливо благодарили за покупку. Был у нас и отдел заказов «для академиков и артистов», там мне тоже пришлось немного поработать», — рассказывала блокадница.

Слова женщины подтверждает и доктор исторических наук Никита Ломагин, автор книги «Неизвестная блокада». По его данным, Елисеевский заработал летом 1942-го. При этом в обычном смысле слова магазин был закрыт: заколоченные окна, закрытый вход с Невского проспекта. Попасть внутрь можно было только со двора.

В спецмагазине обслуживались несколько сотен людей (крупные ученые, военные, выдающиеся деятели культуры и искусства, представители партийной номенклатуры, а также члены их семей), они посещали его в строго отведенное время, чтобы не создавать очередей. Обычные граждане даже не знали о существовании спецраспределителя.

Помимо «Елисеевского», были специальные столовые и рестораны для очень узкого круга лиц. «В городе был запас продуктов, который существовал до войны и находился в специальных холодильниках: копчености, колбаса, сыр, замороженное мясо, а также шоколад, сахар, кофе, чай и другие продтовары длительного хранения (…). Было небольшое подсобное хозяйство, где были и коровы, и свиньи, где производилось молоко, а куры несли яйца (…). К тому же продукты доставляли самолетами.

В материалах продкомиссии есть отчеты — когда, куда и сколько. Продукты привозили на специальную базу НКВД, которая действовала и до войны, и в блокаду, и после войны», — заявил Ломагин в одном из интервью.

Правда, о которой рассказала Нина Спирова, многим не понравилась. По словам Ломагина, в том же Смольном на самом деле питались хорошо. Однако в противном случае ситуация была бы еще хуже: «Ленинград в таком случае вообще остался бы без руководства, и тогда бы наступил хаос».

Блокадный Ленинград: «Одни умирают с голоду, другие наживаются, отнимая у первых последние крохи»

Интересное исследование неизвестной стороны жизнь в блокадном Ленинграде. Об этом не говорили, это не афишировали — но выжившие знали и помнили….

В осажденном Ленинграде существовали рынки, хотя подвоз продуктов на них практически прекратился. Стихийная, вольная торговля в городе не только не исчезла, но неудержимо увеличивалась в масштабах, реагируя на колоссальную нехватку продуктов фантастическим ростом цен. Однако блокадный рынок стал единственным дополнением к скудному рациону питания, а нередко источником выживания. Почти две трети населения города искали спасения на рынке, на толкучке, а также у знакомых и незнакомых «коммерсантов». Что из себя представлял рынок в осажденном городе? Сам рынок закрыт. Торговля идет вдоль Кузнечного переулка от Марата до Владимирской площади и дальше по Большой Московской. Взад и вперед ходят людские скелеты, замотанные ни весть во что, в свисающих с них разномастных одеждах. Они вынесли сюда все, что могли, с одним желанием – обменять на еду. Собственно рынок был закрыт, а люди ходили взад-вперед по Кузнечному переулку перед зданием рынка и заглядывали друг другу через плечо. (На фото – Кузнечный рынок).

Большинство участников блокадной рыночной торговли составляли обычные горожане, стремившиеся приобрести какую-либо пищу за деньги или выменять ее на свои вещи. Это были ленинградцы, получавшие иждивенческие карточки, нормы выдачи продуктов по которым не давали шанса на жизнь. Впрочем, были здесь не только иждивенцы, но и рабочие, военные, с большими нормами питания, но, тем не менее остро нуждавшиеся в дополнительной пище или стремившиеся произвести обмен в самых разных, порой немыслимых сочетаниях.

Желавших купить или обменять свои вещи на еду на рынке было значительно больше обладателей вожделенных продуктов. Поэтому важными персонажами рыночной торговли были спекулянты. Они ощущали себя хозяевами положения на рынке и не только. Ленинградцы были потрясены. «Обыкновенные люди вдруг обнаружили, что у них мало общего с торговцами, возникшими вдруг на Сенном рынке. Какие-то персонажи прямо со страниц произведений Достоевского или Куприна. Грабители, воры, убийцы, члены бандитских шаек бродили по ленинградским улицам и, казалось, приобретали большую власть, когда наступала ночь. Людоеды и их пособники. Толстые, скользкие, с неумолимо стальным взглядом, расчетливые. Самые жуткие личности этих дней, мужчины и женщины».

В поведении, организации своего «бизнеса» эти люди проявляли большую осторожность. «На рынке обычно продавался хлеб, иногда целыми буханками. Но продавцы вынимали его с оглядкой, буханку держали крепко и прятали под пальто. Они боялись не милиции, они отчаянно боялись воров и голодных бандитов, способных в любой момент вынуть финский нож или просто ударить по голове, отобрать хлеб и убежать» .

В дневниках и мемуарах блокадники нередко пишут о шокировавших их социальных контрастах на улицах блокадного Ленинграда. «Вчера Татьяне принесли полкило пшена за 250 р. Даже я поразилась наглости спекулянтов, но все же взяла, т. к. положение остается критическим, – свидетельствует 20 марта 1942 г. сотрудница Публичной библиотеки М. В. Машкова. – …Жизнь удивительная, можно подумать, что все это дурной сон» .

Еще один тип продавца-покупателя – военнослужащий, который был весьма желанен как торговый партнер для большинства блокадников, особенно для женщин, составлявших преобладающую часть очередей в магазинах и большую часть посетителей ленинградских рынков. «На улицах, – записывает в дневнике в ноябре 1941 г. военный корреспондент П. Н. Лукницкий, – все чаще плеча моего касаются женщины: “Товарищ военный, вино вам не нужно?” И на короткое: “Нет!” – робкое оправдание: “Я думала на хлеб променять, грамм бы хоть двести, триста…”».

Среди участников блокадного торга были особые, страшные персонажи. Речь идет о продавцах человеческого мяса. «На Сенном рынке люди шли сквозь толпу, как во сне. Бледные, как призраки, худые, как тени… Лишь иногда появлялись вдруг мужчина или женщина с лицом полным, румяным, каким-то рыхлым и одновременно жестким. Толпа вздрагивала с отвращением. Говорили, что это людоеды».
О том, что на рынках города предлагали купить человечину, блокадники вспоминают нередко, в частности, о продававшемся на толкучке на Светлановской площади студне. «На Сенной площади (там был рынок) продавали котлеты, – вспоминает инвалид войны Э. К. Худоба. – Продавцы говорили, что это конина. Но я уже много времени не видел в городе не только лошадей, но и кошек. Давно не летали над городом птицы».
Блокадница И. А. Фисенко вспоминает о том, как она осталась голодной, когда ее отец вылил кастрюлю имевшего специфический запах и сладковатый вкус бульона, сваренного из человечьего мяса полученного матерью в обмен на обручальное кольцо».
Правда, за все время блокады только 8 арестованных граждан заявили, что они убивали людей в целях продажи человеческого мяса. Обвиняемый С. рассказывал, как они с отцом неоднократно убивали спящих у них людей, затем разделывали трупы, засаливали мясо, варили его и под видом конины обменивали на вещи, водку, табак.

В блокадном городе «… можно быстро разбогатеть, будучи шкуродером, – свидетельствует рабочий А. Ф. Евдокимов. – А шкуродеров развелось последнее время очень много, и торговля с рук процветает не только на рынках, но у каждого магазина».21 «Имея мешок крупы или муки, можно стать обеспеченным человеком. И подобная сволочь в изобилии расплодилась в вымирающем городе».
«Уезжают многие, – записывает 20 февраля 1942 г. в дневнике С. К. Островская. – Эвакуация – тоже прибежище спекулянтов: за вывоз на машине – 3000 р. с головы, на самолете – 6000 р. Зарабатывают гробовщики, зарабатывают шакалы. Спекулянты и блатмейстеры представляются мне не иначе, как трупными мухами. Какая мерзость!»

«Люди ходят как тени, одни опухшие от голода, другие – ожиревшие от воровства из чужих желудков, – записывает 20 июня 1942 г. в дневнике фронтовик, секретарь комитета ВЛКСМ завода им. Сталина Б. А. Белов. – У одних остались глаза, кожа да кости и несколько дней жизни, у других появились целые меблированные квартиры, и платяные шкафы полны одеждой. Кому война – кому нажива. Эта поговорка в моде нынче. Одни ходят на рынок купить двести грамм хлеба или выменять еду на последнее трико, другие навещают комиссионные магазины, оттуда выходят с фарфоровыми вазами, сервизами, с мехами – думают долго прожить. … кто смел тот и съел. Одни обтрепались, износились, обветшали, как платьем, так и телом, другие лоснятся жиром и щеголяют шелковыми тряпками».

«Сегодня шла “Марица”. Театр был битком набит, – записывает в дневнике в марте 1942 г. учитель А. И. Винокуров. – Среди посетителей преобладают военные, официантки из столовых, продавщицы продовольственных магазинов и т. п. – люд, обеспеченный в эти ужасные дни не только куском хлеба, а и весьма многим».
«Был на “Сильве” в Александринке. Странно смотреть, как артисты поют и пляшут. Глядя на золото и бархат ярусов, на пестрые декорации, можно забыть о войне и хорошо посмеяться. Но у хористок под гримом – следы дистрофии. В зале много военных в скрипящих портупеях и завитых девушек нарпитовского типа» (23 июля 1942 г.).
Такие же эмоции вызывает значительная часть театральной публики у М. В. Машковой: «Чтобы вырваться из плена голода и забыться от смрада смерти, поплелись сегодня с Верой Петровной в Александринку где ставит спектакли Музыкальная комедия. … Народ, посещающий театр, какой-то неприятный, подозрительный. Бойкие розовые девчонки, щелкоперы, выкормленные военные, чем то напоминает НЭП. На фоне землистых истощенных ленинградских лиц эта публика производит отталкивающее впечатление».

Резко негативное отношение вызывали у ленинградцев те, кто не просто не голодал, но наживался на этой трагической ситуации. Прежде всего, речь идет о тех, кого блокадники видели чаще всего – о продавцах магазинов, работниках столовых и т. д. «Как омерзительны эти сытые, пышно-белые “талонщицы”, вырезающие в столовых и магазинах карточные талоны у голодающих людей и ворующие у них хлеб и продукты, – записывает 20 сентября 1942 г. в дневнике блокадница А. Г. Берман. – Это делается просто: “по ошибке” вырезают больше положенного, а голодный человек обнаруживает это только дома, когда никому уже ничего доказать нельзя».

«С кем ни беседуешь, от всех слышишь, что последний кусок хлеба, и тот полностью не получить, – записывает 6 июня 1942 г. в дневнике Б. А. Белов. – Воруют у детей, у калек, у больных, у рабочих, у жителей. Те, кто работает в столовой, в магазинах, или на хлебозаводе – сегодня являются своеобразным буржуа. Какая-нибудь судомойка живет лучше инженера. Мало того, что она сама сыта, она еще скупает одежду и вещи. Сейчас поварской колпак имеет такое же магическое действие, как корона во время царизма» .

Об открытом недовольстве ленинградцев работой и работниками магазинов, столовых, крайне негативном отношении горожан к спекуляции и спекулянтам свидетельствуют документы правоохранительных органов, следивших за настроениями населения осажденного города. Согласно сообщению Управления НКВД по Ленинградской области и Ленинграду от 5 сентября 1942 г., среди населения города увеличилось количество высказываний, выражающие недовольство работой столовых и магазинов. Горожане говорили, что работники торговли и снабжения расхищают продукты питания, спекулируют ими, обменивают на ценные вещи. В письмах из Ленинграда горожане писали: «Паек нам полагается хороший, но дело в том, что в столовой крадут много»; «Есть люди, которые голода не ощущали и сейчас с жиру бесятся. Посмотреть на продавщицу любого магазина, на руке у нее часы золотые. На другой браслет, золотые кольца. Каждая кухарка, работающая в столовой, имеет теперь золото»; «Хорошо живут те, кто в столовых, в магазинах, на хлебозаводах работают, а нам приходится много времени тратить, чтобы получить мизерное количество пищи. А когда видишь наглость сытого персонала столовой – становится очень тяжело». За последние десять дней, констатируется в сообщении Управления НКВД, подобных сообщений зарегистрировано 10 820, что составляет 1 сообщение на 70 человек населения Ленинграда.

Спекулянты, с которыми блокадники сталкивались на городских рынках и толкучках, бывали и в домах ленинградцев, вызывая еще больше омерзения и ненависти.
«Однажды в нашей квартире появился некий спекулянт – розовощекий, с великолепными широко поставленными голубыми глазами, – вспоминает литературовед Д. Молдавский. – Он взял какие-то материнские вещи и дал четыре стакана муки, полкило сухого киселя и еще что-то. Я встретил его уже спускающегося с лестницы. Я почему-то запомнил его лицо. Хорошо помню его холеные щеки и светлые глаза. Это, вероятно, был единственный человек, которого мне хотелось убить. И жалею, что я был слишком слаб, чтобы сделать это…»

Попытки пресечь воровство, как правило, не имели успеха, а правдолюбцы изгонялись из системы. Художник Н. В. Лазарева, работавшая в детской больнице, вспоминает: «В детской больнице появилось молоко – очень нужный продукт для малышей. В раздаточнике, по которому сестра полу- чает пищу для больных, указывается вес всех блюд и продуктов. Молока полагалось на порцию 75 граммов, но его каждый раз недоливали граммов на 30. Меня это возмущало, и я не раз заявляла об этом. Вскоре буфетчица мне сказала: “Поговори еще и вылетишь!” И действительно, я вылетела в чернорабочие, по-тогдашнему – трудармейцы».

Приехавший с фронта в блокадный город ленинградец вспоминает: «…я встретил на Малой Садовой… свою соседку по парте Ирину Ш. веселую, оживленную, даже элегантную, причем как-то не по возрасту – в котиковой манто. Я так несказанно обрадовался ей, так надеялся узнать у нее хоть что-нибудь о наших ребятах, что сперва не обратил внимания на то, как резко выделялась Ирина на фоне окружавшего города. Я, приезжий с “большой земли”, вписывался в блокадную обстановку и то лучше.
– Ты сама чего делаешь? – улучив момент прервал я ее болтовню.
– Да… в булочной работаю… – небрежно уронила моя собеседница… … странный ответ.
Спокойно, ничуть не смутившись, молодая женщина, за два года до начала войны кончившая школу, сообщила мне, что работает в булочной – и это тоже вопиюще противоречило тому, что мы с ней стояли в центре истерзанного, едва начавшегося оживать и оправляться от ран города. Впрочем, для Ирины ситуация явно была нормальной, а для меня? Могли ли это манто и эта булочная быть нормой для меня, давно позабывшего о мирной жизни и свое нынешнее пребывание в Питере воспринимавшего как сон наяву? В тридцатые годы молодые женщины со средним образованием продавщицами не работали. Не с тем потенциалом кончали мы тогда школу… не с тем зарядом…»

Е. Скрябина во время эвакуации со своими больными и голодными детьми помимо обычных в такой экстремальной ситуации неудобств ощутила «мучения другого порядка». Женщина и ее дети получили психологическую травму, когда после посадки в вагон жена начальника госпиталя и ее девочки «достали жареных кур, шоколад, сгущенное молоко. При виде этого изобилия давно невиданной еды Юрику сделалось дурно. Мое горло схватили спазмы, но не от голода. К обеденному времени эта семья проявила “деликатность”: свой угол она занавесила, и мы уже не видели, как люди ели кур, пирожки и масло. Трудно оставаться спокойной от возмущения, от обиды, но кому сказать? Надо молчать. Впрочем, к этому уже привыкли за многие годы».

Реалии блокадной повседневности, приходя в противоречие с традиционными представлениями о правде и справедливости, с политическими установками, побуждали ленинградца задаваться мучительными вопросами морального порядка: «Почему тыловой старшина щеголяет в коверкоте и лоснится от жира, а серый, как его собственная шинель, красноармеец, на передовой собирает поесть траву возле своего дзота? Почему конструктор, светлая голова, создатель чудесных машин стоит перед глупой девчонкой и униженно выпрашивает лепешку: “Раечка, Раечка”? А она сама, вырезавшая ему по ошибке лишние талоны, воротит нос и говорит: “Вот противный дистрофик!”»

Большинство блокадников крайне негативно относились к спекулянтам, наживавшимся на голоде, безвыходном положении сограждан. В то же время, отношение ленинградцев к полукриминальной и преступной блокадной коммерции было двойственным. Противоречие порождалось ролью, которую играли спекулянты в судьбе очень многих блокадников. Как и во время гражданской войны, когда благодаря преследуемым советской властью мешочникам многим петроградцам удалось пережить голод, так и в период блокады значительная часть жителей города не просто рассчитывала встретиться на рынке, но стремилась наладить отношения (если были вещи для обмена) с теми, у кого была еда .

Учитель К.В. Ползикова-Рубец оценивает как исключительное везение то, что в самое тяжелое время – в январе 1942 г., случайный человек продал ее семье два с половиной килограмма мороженой брюквы, а на другой день случилась новая удача – приобретение килограмма конины.
Очевидна и огромна радость начальника отделения Управления дорожного строительства Октябрьской железной дороги И. И. Жилинского, приобретшего хлеб с помощью посредницы: «Ура! М. И. принесла за крепдешиновое платье 3 кило хлеба» (10 февраля 1942 г.)

«Бизнес» блокадных спекулянтов был основан прежде всего на хищениях продуктов питания из государственных источников. «Коммерсанты» наживались на недоедании, голоде, болезнях и даже смерти сограждан. В этом не было ничего нового. Такое не раз случалось в истории России, особенно во время социальных катаклизмов. Не стал исключением и период ленинградской блокады. Наиболее ярко стремление выжить одних и желание нажиться других проявилось на стихийных торжищах осажденного города. Поэтому блокада для первых стала апокалипсисом, для вторых – временем обогащения .

Да, и в нынешнее время сограждане наживаются на бедах соотечественников. Вспомните «санкции». Ценник на многие товары подскочил в два и более раза не из-за вводимых ограничений западных стран, а в результате жадности современных российский барыг, которые использовали санкции для оправдания своей алчности, завышенных до невозможности цен…

Страшные воспоминания девочки, выжившей в блокаду в Ленинграде

Шестилетняя девочка чудом пережила страшную блокаду

БЛОКАДА Ленинграда длилась 872 дня — с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944-го. А 23 января 1930 года родилась самая знаменитая ленинградская школьница Таня Савичева — автор блокадного дневника. В девяти записях девочки о смертях близких ей людей последняя: «Умерли все. Осталась одна Таня». Сегодня очевидцев тех страшных дней все меньше, тем более документальных свидетельств. Однако Элеонора Хаткевич из Молодечно хранит уникальные фотографии, спасенные ее матерью из уничтоженного бомбежкой дома с видом на Петропавловскую крепость.
В книге «Неизвестная блокада» Никиты ЛОМАГИНА Элеонора ХАТКЕВИЧ нашла фото брата

«Приходилось есть даже землю»

Маршруты ее жизни удивительны: по линии матери прослеживаются немецкие корни, в шесть лет выжила в блокадном Ленинграде, работала в Карелии и Казахстане, а ее мужем стал бывший узник концлагеря в Озаричах…
— Когда я родилась, акушерка сказала, как в воду глядела: непростая судьба уготована девочке. Так и вышло, — начинает рассказ Элеонора Хаткевич. Живет моя собеседница одна, дочь с зятем — в Вилейке, помогает ей соцработник. Из дома практически не выходит — сказывается возраст, проблемы с ногами. О происходившем более 70 лет тому назад помнит в деталях.
Ее дед по материнской линии, Филипп, был родом из поволжских немцев. Когда в 1930-е там начался голод, он эмигрировал в Германию, а бабушка Наталья Петровна с сыновьями и дочерью Генриеттой, матерью Элеоноры, перебралась в Ленинград. Прожила недолго — попала под трамвай.
Отец Элеоноры, Василий Казанский, был главным инженером завода. Мать работала в отделе кадров института. В канун войны ее 11-летнего брата Рудольфа отправили в пионерский лагерь в Великих Луках, однако тот вернулся до начала блокады. В воскресенье, 22 июня, семья собиралась ехать за город. Со страшным известием пришел отец (он спускался в магазин купить батон : «Жинка, никуда не едем, война началась». И хотя у Василия Васильевича была бронь, сразу направился в военкомат.
— Мне запомнилось: перед тем как уйти в ополчение, отец принес нам мешочек чечевицы килограмма на два, — рассказывает Элеонора Васильевна. — Так и стоит в глазах эта чечевица, похожая на таблетки валерьянки… Тогда мы жили скромно, никакого изобилия продуктов, как в наши дни.
Генриетта-Александра и Василий КАЗАНСКИЕ, родители блокадницы
У блокадницы привычка: мука, крупа, растительное масло — всего должно быть дома с запасом. Когда был жив муж, подвалы всегда были заставлены и вареньями, и соленьями. А когда умер, раздала все это бездомным. Сегодня, если не съедает хлеб, подкармливает соседских собак. Вспоминает:
— В голодные блокадные дни приходилось есть даже землю — ее приносил брат со сгоревших Бадаевских складов.
Она бережно хранит похоронку на отца — его убили в 1942 году…
В центре — Рудольф КАЗАНСКИЙ
Но это было позже, а потери в семью война принесла уже в августе 1941 года. Шестого числа был сильный обстрел Ленинграда, мамин брат Александр в тот день лежал больной дома. Был как раз день его рождения, и Эля с мамой пришли его поздравить. На их глазах взрывной волной больного отбросило к стене, он умер. Жертв тогда было много. Девочке запомнилось, что именно в тот день при обстреле убило слона в зоопарке. Ее брата спасло то ли чудо, то ли счастливая случайность. Вышло так, что накануне Рудик принес найденную где-то каску. Мать ругала его, мол, зачем всякое барахло в дом тянешь. Но он ее спрятал. И вовремя надел, когда над городом появились «юнкерсы» со смертельным грузом… Примерно в то же время попыталась спастись семья еще одного брата матери, Филиппа. У них был дом под Санкт-Петербургом и трое детей: Валентина окончила третий курс судостроительного института, Володя только собирался поступать в институт, Сережа был восьмиклассником. Когда началась война, семья попыталась эвакуироваться с другими ленинградцами на барже. Однако суденышко потопили, и все они погибли. Остался на память единственный снимок брата с женой.

«Крошки — только Элечке»

Когда их собственный дом полностью разбомбили, семья Элеоноры оказалась в бывшем студенческом общежитии. Генриетта Филипповна, которую в семье называли Александрой, сумела найти после бомбежки на месте своей квартиры только несколько старых фотографий. В первое время после начала блокады она ходила убирать трупы с улиц — их складывали в штабеля. Большую часть своего скудного пайка мать отдавала детям, поэтому слегла первой. Выходил за водой и хлебом только ее сын. Элеоноре Васильевне запомнилось, что в те дни он был особенно ласковым:
— Мамуленька, я только понюхал кусочки два раза, а крошки все собрал и вам принес…
Элеонора Васильевна собрала много блокадных книг, в одной из них она наткнулась на фотографию брата, набирающего воду в полузамерзшем ручье.

По Дороге жизни

В апреле 1942 года Казанских закутали в чужие тряпки и вывезли по Дороге жизни. На льду была вода, ехавший за ними грузовик провалился, а детям взрослые прикрыли глаза, чтобы не увидели этого ужаса. На берегу их уже ждали в больших палатках, дали пшенной каши, вспоминает блокадница. На вокзале выдали по две буханки хлеба.
Эля КАЗАНСКАЯ на довоенном фото
— Детям сделали рентген, и врач сказала маме: «Наверное, ваша девочка много чаю пила, желудочек большой, — плачет собеседница. — Мать ответила: «Невской воды, только ею спасались, когда хотелось есть».
Многие прибывшие вместе с ними ленинградцы умирали с куском хлеба во рту: после голода нельзя было есть много. А брат, никогда не просивший поесть в Ленинграде, в тот день умолял: «Мамочка, хлебца!» Она отламывала по маленькому кусочку, чтобы ему не стало плохо. Позже в мирное время Александра Филипповна говорила дочери: «В жизни нет ничего страшнее, чем когда твой ребенок просит есть, и не лакомства, а хлеба, но его нет…»
Выбравшись из блокадного города, семья попала в госпиталь, заново учились ходить «по стеночкам». Позже эвакуированные попали в Кировскую область. У Акулины Ивановны, хозяйки дома, где они жили, муж и дочка были на фронте:
— Бывало, испечет круглый хлеб, режет его ножом-полусерпом, наливает козье молоко, а сама на нас смотрит и плачет, такие мы худые.
Был случай, когда только чудом Рудольф не погиб — его затянуло в механизм сельхозмашины. За давностью лет ее точное название Элеонора Васильевна не помнит. Зато в памяти осталась кличка коня, за которым она помогала ухаживать, когда семья перебралась в Карелию на лесозаготовки, — Трактор. В 12—13 лет она уже помогала матери, трудившейся в колхозе. А в 17 лет вышла замуж и родила дочку. Но замужество оказалось большой бедой, что заранее чувствовала и ее мать. Помучавшись несколько лет, Элеонора развелась. В Молодечно ее позвала подруга, уехали вместе с маленькой дочкой Светой. Ее будущий муж, Анатолий Петрович Хаткевич, работал тогда начальником гаража, познакомились на работе.
— В одиннадцать лет с матерью и сестрой он оказался в концлагере под Озаричами, — продолжает Элеонора Васильевна. — Лагерь представлял собой огороженное проволокой голое пространство. Муж рассказывал: «Лежит дохлый конь, рядом вода в луже, и из нее пьют…» В день освобождения с одной стороны отходили немцы, с другой — шли наши. Одна мать узнала сына среди подходивших советских солдат, крикнула: «Сынок!..» И на его глазах ее подкосила пуля.
Сошлись Анатолий и Элеонора не сразу — на некоторое время бывшая ленинградка уехала к брату на целину. Но вернулась, и на Новый год пара расписалась. Впереди ждало непростое испытание — любимая дочка Леночка в 16 лет умерла от рака мозга.
Прощаясь, Элеонора Васильевна обняла меня как родную — мы ровесницы с ее внучкой:
— На второй день после похорон мужа к нам на балкон прилетели два голубя. Соседка говорит: «Толя и Леночка». Я покрошила им хлеба. С тех пор каждый день прилетают по 40 штук. И я кормлю. Перловку, овсянку покупаю. Приходится каждый день балкон мыть. Однажды попробовала прекратить, пью чай, они в окно стучат. Не выдержала. Я голод испытала — как я могу их оставить?..

yasko@sb.by
Фото автора и из семейного архива Элеоноры ХАТКЕВИЧ

>Два воробья на котелок воды. В блокаду помогали выжить смекалка и случай

Витамины с земли

Известные на весь мир 125 граммов блокадного хлеба стали символом осажденного Ленинграда. Изначальные 800 граммов в ноябре 1941-го стали резко сокращаться и превратились в маленький кусочек влажной (из-за огромного количества заменителей муки. — прим.ред.) массы. Неужели на таком пайке можно было продержаться в условиях постоянного голода, холода и страха? Многим помогала смекалка. И фортуна.

Не секрет, что стол обычного ленинградца и партийного работника серьезно отличались. Тем, кому не повезло трудиться рядом с руководством города, приходилось питаться тем, что — в прямом смысле — удалось найти или добыть.

Весной 1942 года в городе на Неве развернулось массовое движение огородников.

«В условиях блокады, войны возделывание грядок с посадками в городе — обычная практика, — рассказывает профессор Александр Кутузов. — В Ленинграде провели огромную работу, чтобы превратить город в огород. Массово издавали специальные брошюры, где рассказывали, как обрабатывать землю, выращивать овощи, какие дикие травы подходят для употребления в пищу. Ленинградцам раздавали семена, которые те сажали на клумбах рядом с домом и на подоконниках. Возделывали пустыри».

Издаваемые в городе массовыми тиражами брошюры популярно объяснили горожанам: суп можно варить из крапивы, а высушенный и измельченный корень одуванчика станет отличным заменителем кофе. В итоге вместо цветов на центральных площадях зазеленели кусты картофеля, небольшие кочаны капусты и морковка. Выращивали любую зелень — где еще взять витаминов?

Воровали ли с огородов? Конечно. Но круглосуточно охранять их ленинградцы не могли — надо было работать. Однако массового воровства не было — останавливал народный гнев.

«Спасались и ловлей рыбы, — объясняет историк. — В Ленобласти сетью, под обстрелом врага, в городе — рыбачили на Неве, в основном мальчишки. Улов, конечно, был небольшой, но в условиях блокады и эти крохи спасали жизни».

Счастливые находки

Немцы рассчитали — пайки, которую выдают людям, не хватит, и город вымрет от нехватки еды. Но не учли, что ленинградцы голод переживают далеко не в первый раз. Продуктов не хватало в годы гражданской войны, перебои начались и в период советско-финской кампании. Поэтому когда объявили о нападении гитлеровской Германии, опытные горожане начали делать небольшие запасы. А несколько сотен семей, живших в частных домах — в районе нынешнего Политехнического института, куда редко долетали артиллерийские снаряды, — смогли сохранить скот и овощи, оставшиеся с мирных времен.

«Но это не значит, что припасы были у каждой семьи. Помогали «счастливые» случаи, — говорит Александр Кутузов. — Например, история, когда люди случайно нашли на антресолях в доме чемодан сухарей: после гражданской войны к ним приезжала бабушка, которая просила его на время припрятать. Никто внутрь чемодана и не заглядывал. Открыли, лишь когда наступил голод. Так, благодаря этой забытой ненароком (или специально — кто знает?) вещи они смогли выжить».

Спасались конфетками, которыми в прошлом году украшали елку и случайно завалявшимися среди елочных игрушек. Рады были мешочкам с крупой, когда-то застрявшим за буфетом.

«Помогали и военные, — продолжает профессор. — В воспоминаниях блокадников часто мелькают случаи, когда из машин, в которых ехали солдаты, «вываливались» свертки с крупой, мукой. Нередко солдаты «отрезали» от своего пайка (скудного, но все же более сытного, чем у мирных граждан) и передавали родным».

Делать это было строго запрещено. Так, в одном из дневников начальник штаба 85-го отдельного полка связи писал о приказе командования «съедать весь паек». Но военных это не останавливало.

Еда вместо валюты

Однако история помнит массу случаев страшного в своей обыденности цинизма. В годы блокады работал черный рынок, на котором можно было обменять ценную вещь на малюсенький хлебный ломтик, дополнительную карточку или мешочек с крупой. А люди сходили с ума от голода и бросались на тележки с хлебом, отнимали продовольственные карточки у более слабых.

В период самого жестокого голода — зимой 1941-1942 гг. — руководство Ленинграда лично объезжало аэродромы, чтобы уговорить летчиков ни в коем случае не задерживать продукты, предназначавшиеся для осажденных. Начальников железных дорог даже снимали за нерадивое отношение к ленинградским грузам. В стране о голоде в блокадном городе знали, но и не подозревали о его масштабах до тех пор, пока оттуда не хлынули эвакуированные дистрофики. Страна смогла оказать серьезную помощь Ленинграду только после разгрома немецких войск под Москвой.

«Продукты доставляли по Дороге жизни. Цель была завезти как можно больше продовольствия на другой берег Ладожского озера, а потом доставить до Ленинграда, — рассказывает историк. — Мешки сбрасывали прямо на дорогу, никто не вел их учет по весу и количеству — времени не было. Полагались на ответственность водителей».

Большинство работали честно — обессиленные шоферы выполняли по три рейса в сутки. Но были и те, что шли на воровство. Делали вид, что грузовик посреди дороги сломался, ждали, пока колонна машин проедет вперед, и отсыпали продукты из мешков, которые тут же зашивались. По дороге их уже ждали заказчики и покупали товар очень дорого — чтобы перепродать еще дороже. За такое преступление (к счастью, их было немного), сразу расстреливали.

«Расстреливали и за печать фальшивых продовольственных карточек, — отмечает Кутузов. — Кстати, немцы тоже их печатали и сбрасывали в город. Сделано это было для того, чтобы рассчитанные до грамма ресурсы скорее были разобраны и закончились».

В дни блокады горожане объединялись, чтобы помочь тем, кто оказался на грани жизни и смерти. Специальные бытовые отряды обходили квартиры.

В основном комсомолки и школьные учителя. Когда находили детей (это случалось чаще всего), их забирали, отправляли в детдома. Фамилию давали либо по фамилии нашедшей ребенка (чтобы после войны было проще найти, либо — Найденовы). Лежачим затапливали печь (если дров не было, жгли книги и паркет), согревали кипяток. Так было легче. И человек вставал, начинал помаленьку двигаться, помогать. Люди оживали…

А еще почти все блокадники курили. Табак, пусть и смешанный с высушенными листьями, притуплял голод. Ленинградцы шутливо прозвали эту смесь «сказками Венского леса» (за наличие внутри самокрутки суррогатов табака), и с сигаретой в зубах можно было встретить даже десятилетних мальчишек.

Кстати

Мало кто знает, что солдаты… охотились на передовой! Они крошили на землю немного хлеба и ждали, когда слетятся воробьи. Затем по команде стреляли по птицам из рогаток. И шутили — два воробья на котелок воды — доппаек Ленинградского фронта!

«Мы помним!» Юные читатели «АиФ» — о войне

Карпова Вероника, 4 класс. Посвящается Распутину Анатолию Карповичу. Булыщенко Никита, 11 лет, «В тылу врага». Карпова Вероника, 10 лет, «Моя память». Баличева Дарина, «Эвакуация из блокадного Ленинграда». Ладьева Ольга, «Моя прабабушка во время блокады». Лизина Полина, «Мой прадедушка Брыкин В.И. выбирается из разбившегося самолета». Ершов Николай, 10 лет. «Блокада Ленинграда». Москаленко Арина, 10 лет. «В госпитале». Неделькина Полина, 8 лет. «Наследники Победы!» Пашкевич Дарья, 9 лет. «Мой прадедушка» Чепрнышова София, 2 класс. «Наследники Победы. Посвящается моему прадедушке Сафонову Владимиру Алексеевичу». Шатрова Люси, 7 лет. «Салют Победы». Королёва Софья, 11 лет, «Ты только вернись». Шатрова Роза, 8 лет, «Возвращайся, сын».

Питание в блокадном Ленинграде, или Жестокие уроки по выживанию

27 января 1944 года артиллерийские залпы в Ленинграде впервые означали не боевую канонаду, а праздничный салют. Но до этого было 872 дня во вражеском кольце. В те годы город на Неве превратился в испытательный полигон, на котором история ставила жестокий эксперимент с питанием, а вернее, его отсутствием. За годы блокады погибло, по разным данным, до 1,5 миллиона человек. Только 3% из них погибли от бомбёжек и артобстрелов; остальные 97 % умерли от голода. Сегодня многие факты этих страшных блокадных дней с трудом и в голове-то укладываются. Но и забывать о них мы не имеем права.

Тяжелый хлеб

«Новая норма хлеба: 125 граммов для служащих и иждивенцев, 250 граммов для рабочих, — вспоминает Елена Скрябина в своей книге «Годы скитаний: из дневника одной ленинградки». Наша порция (125 граммов) – небольшой ломтик, как для бутерброда. Теперь мы начали делить хлеб между всеми домочадцами – каждый хочет распорядиться порцией по-своему. Например, моя мать старается разделить свой кусок на три приёма. Я съедаю всю порцию сразу утром за кофе: по крайней мере, хотя бы в начале дня у меня хватает сил стоять в очередях или доставать что-нибудь путём обмена. Во второй половине дня я уже теряю силы, только лежу».

Фото: ds05.infourok.ru

Рабочие карточки на 250 граммов хлеба в ноябре-декабре 1941 года получала только третья часть населения. Ежедневную норму в 125 граммов хлеба нам сейчас трудно представить. Тем более что в состав блокадного хлеба входили солод, опилки, жмых, отруби, соя, целлюлоза. Последняя составляла до 15%. Такой хлеб был плотным, мокрым, тяжелым. Поэтому 125 граммов весил только один кусочек.

Дополнительные продовольственные ресурсы

Соя, шрот, костяная мука, белковые дрожжи, альбумин… — до этого такие продукты не применялись в кулинарии. Из сои в Ленинграде приготовляли молоко, а из ее отходов – биточки, запеканки. Шрот (отходы после переработки масличных семян) использовался для приготовления так называемых вторых блюд. Костяная мука, смешанная с мучной пылью (т.н. смёткой – сметенных отовсюду остатков на мелькомбинатах), также применялась для горячего. Белковые дрожжи шли на супы и котлеты.

«Первое: суп из серых капустных листьев – 8 коп., второе: каша из дуранды – 12 коп». Это строки из меню одной из столовых Ленинграда в декабре 1941 года. Дуранда — это конопляный жмых, который дореволюционный словарь Ф.Брокгауза и И.Ефрона рекомендовал как «отличное кормовое средство для скота».

Фото: itd1.mycdn.me

Маленькая ленинградская артель «Вкуспром» разработала способ приготовления «растительной икры». В ее состав входили кокосовый жмых, растительное масло, лук и специи – уксус, перец, лавровый лист. Блюдо это содержало нужные человеческому организму витамины. Артель наладила тогда массовое производство этой икры.

В 1942 году Ленснабнарпит командировал своего сотрудника Н.В. Сукача в Архангельск, где тот должен был возглавить экспедицию по добыче морской капусты. Чуть позже по Дороге жизни через Ладожское озеро в Ленинград было доставлено несколько вагонов этого продукта – незаменимого в блокаду источника витаминов и йода. Чего только не делали из нее в столовых – супы, голубцы, запеканки…

Щи из крапивы и лебеды

Весной 1942 года начался массовый сбор травы на городских газонах. В городе были созданы пункты по приему растений, переработкой которых занимался фасовочно-пищевой комбинат. Сборщикам выдавали дополнительные карточки на хлеб за не менее чем 25 кг травы. Из нее готовили и пюре, и салаты, и запеканки. Но главным блюдом, конечно, были щи из крапивы. Нередко их варили вместе с лебедой, которая традиционно на Руси шла в пищу в голодные годы. Употреблялась она и в сушеном, и в вареном, и в маринованном виде. Позже щи стали варить из капустных отходов (так называемые хряпы). Они надолго вошли в обиход ленинградских столовых.

Фото: pfrf.ru

В этот период было выпущено даже несколько книжек – пособий по использованию дикорастущих трав и растений в пищевом рационе населения. Так, в 1942 году ленинградский Ботанический институт выпустил брошюру с перечнем съедобных растений, которые можно было найти в городских парках и садах, и рецептов блюд из них: например, салат из одуванчиков, суп из крапивы, запеканка из сныти.

В этом же году вышла и книга, подготовленная сотрудниками университета и санэпидлаборатории Балтийского флота. Она должна была «ознакомить бойцов, командиров Красной Армии и Военно-Морского Флота, а также население с малоизвестными дикорастущими травами, которые могут служить прекрасным пищевым средством». Оладьи из клевера, котлеты из подорожника, жаркое из лопуха, студень из лишайника, кисель из водяной лилии, пюре из мать-и-мачехи, компот из щавеля. Вот она мечта современного вегетарианца! Тогда же эти названия, по словам поэтессы Веры Инбер, способны были «вызвать улыбку, если бы они не были так трагичны».

А в это время…

Городское и областное руководство проблем с продовольствием не испытывало. Вот строки из дневника сотрудника столовой Смольного: «В правительственной столовой было абсолютно все, без ограничений, как в Кремле. Фрукты, овощи, икра, пирожные. Молоко и яйца доставляли из подсобного хозяйства во Всеволожском районе. Пекарня выпекала разные торты и булочки».

Из воспоминаний ленинградского инженера-гидролога: «Был у Жданова (первый секретарь Ленинградского горкома. – Прим. авт.) по делам водоснабжения. Еле пришел, шатался от голода… Шла весна 1942 года. Если бы я увидел там много хлеба и даже колбасу, я бы не удивился. Но там в вазе лежали пирожные». В этом контексте абсолютно логичной выглядит телеграмма Андрея Жданова в Москву с требованием «прекратить посылку индивидуальных подарков организациями в Ленинград… это вызывает нехорошие настроения».

Первый секретарь Ленинградского горкома А.А. Жданов. Фото: iknigi.net

А вот отрывок из дневника сотрудника Смольного, инструктора отдела кадров горкома ВКП(б) Николая Рибковского (запись от 9 декабря 1941 года): «С питанием теперь особой нужды не чувствую. Утром завтрак — макароны или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед — первое щи или суп, второе мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые щи со сметаной, второе — котлету с вермишелью, а сегодня на первое суп с вермишелью, второе — свинина с тушеной капустой».

Весной 1942 года Рибковский был отправлен «для поправки здоровья» в партийный санаторий, где продолжил вести дневник. Запись от 5 марта: «Вот уже три дня я в стационаре горкома партии. Это семидневный дом отдыха в Мельничном ручье (окраина города. – Прим. авт.). С мороза, несколько усталый, вваливаешься в дом, с теплыми уютными комнатами, блаженно вытягиваешь ноги… Каждый день мясное — баранина, ветчина, кура, гусь, индюшка, колбаса; рыбное — лещ, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, 300 грамм белого и столько же черного хлеба на день… и ко всему этому по 50 грамм виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину… Я и еще двое товарищей получаем дополнительный завтрак: пару бутербродов или булочку и стакан сладкого чая… Война почти не чувствуется. О ней напоминает лишь громыхание орудий…».

Данные о количестве продуктов, ежедневно доставлявшихся в Ленинградские обком и горком ВКП(б) в военное время, недоступны исследователям до сих пор. Как и информация о содержании спецпайков партийной номенклатуры и меню столовой Смольного. «Не знаю, чего во мне больше — ненависти к немцам или раздражения, бешеного, щемящего, смешанного с дикой жалостью, — к нашему правительству», — писала в дневнике поэтесса Ольга Берггольц, на себе испытавшая все ужасы ленинградской блокады.

Татьяна Лысова

Заглавное фото: russian-tradition.com

На день — 125 граммов хлеба: как жили, работали, воевали и умирали в блокадном Ленинграде

Блокада Ленинграда началась 8 сентября 1941 года. Она продлилась 872 дня.

В директиве вермахта от 22 сентября 1941 говорилось:

«…Фюрер принял решение стереть Петербург с лица земли. (…) В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения…» — цитирует ТАСС.

Постепенно в городе начали заканчиваться вода, продовольствие и топливо. В домах не стало тепла и света. Начался голод. К 20 ноября 1941 года норма выдачи хлеба по карточкам для рабочих опустились до 250 г в день, для остального населения — до 125 г.

Презентация «Блокада Ленинграда». АГАКИ.

В книге «Блокада Ленинграда. Народная книга памяти: 300 судеб, 300 реальных историй» (вышла в издательстве «АСТ») собраны истории блокадников. Фрагменты опубликовала Газета.Ru.

Алешин Евгений Васильевич:

Наступила самая тяжелая для ленинградцев зима 1941−42 годов, когда морозы достигали 40 градусов, а не было ни дров, ни угля. Съедено было все: и кожаные ремни, и подметки, в городе не осталось ни одной кошки или собаки, не говоря уже о голубях и воронах. Не было электричества, за водой голодные, истощенные люди ходили на Неву, падая и умирая по дороге.

Болдырева Александра Васильевна:

Однажды наша соседка по квартире предложила моей маме мясные котлеты, но мама ее выпроводила и захлопнула дверь. Я была в неописуемом ужасе — как можно было отказаться от котлет при таком голоде. Но мама мне объяснила, что они сделаны из человеческого мяса, потому что больше негде в такое голодное время достать фарш.

Презентация «Блокада Ленинграда». АГАКИ.

Аксенова Тамара Романовна:

В комнате… нет ни одного стекла, окна забиты фанерой. В подвале дома капает вода, за водой стоит очередь. Люди делятся фронтовыми новостями. Поразительно: ни одной жалобы, недовольства, малодушия — только надежда. Вера и надежда на то, что прорвут блокаду, что дождемся, что доживем.

Вениаминова-Григорьевская Нина Андреевна:

На следующий день детей блокадного Ленинграда погрузили в машины и отправили в путь. По дороге число попутчиков заметно уменьшалось. На каждой станции выносили маленькие трупики. Вагон-изолятор был полон детьми, страдающими дистрофией.

Презентация «Блокада Ленинграда». АГАКИ.

Айзин Маргарита Владимировна:

А потом весна. Из подтаявших сугробов торчат ноги мертвецов, город замерз в нечистотах. Мы выходили на очистительные работы. Лом трудно поднимать, трудно скалывать лед. Но мы чистили дворы и улицы, и весной город засиял чистотой.

…Знаменитая Ленинградская симфония Дмитрия Шостаковича, транслируемая из концертного зала Государственной филармонии, произвела «взрыв» в умах не только союзников, но и врагов. Войска ПВО тщательно подготовились к этому концерту: ни одному вражескому самолету не удалось в этот день прорваться к городу.

Презентация «Блокада Ленинграда». АГАКИ.

  • На блокадный Ленинград враги сбросили более 107 тысяч зажигательных и фугасных авиабомб и свыше 150 тысяч артиллерийских снарядов.
  • Ленинградские предприятия в годы блокады произвели около 10 млн снарядов и мин, 12 тысячи минометов, 1,5 тысячи самолетов, изготовили и отремонтировали 2 тысячи танков.

Презентация «Блокада Ленинграда». АГАКИ.

18 января 1943 советские войска разорвали кольцо блокады и восстановили сухопутную связь Ленинграда с Большой землей.

27 января 1944 года Ленинград полностью разблокировали. В городе прогремел салют в 24 артиллерийских залпа из 324 орудий.

В городе осталось не более 800 тысяч жителей из 3 млн людей, которые жили в Ленинграде и пригородах до начала блокады. По разным данным, от голода, бомбежек и артобстрелов умерли от 641 тысяч до 1 млн ленинградцев.

Алтайский государственный краеведческий музей. К 65-летию полного снятия блокады Ленинграда. Анна Зайкова

Сейчас стесняются писать и говорить о многом: например, правду о количестве детей и взрослых, лежащих на дне Ладожского озера, о массовой вшивости и дистрофических поносах. Но для нас, работников детских учреждений, это навсегда осталось в памяти.

Евстигнеева Надежда Викторовна:

Не стало электричества — писали при свете коптилки, замерзли чернила — писали карандашом. Зачем? Чтобы дети и внуки знали: в экстремальных ситуациях открываются запредельные силы человеческой души, силы, о которых мы и не подозреваем в относительно благополучное время. Чтобы поняли нас.